Литинститутовские дневники 1979 года

1979 года

1 июня (пятница)

Вчера днем, оглядывая комнату, думал, что вот завтра в это время буду
в другой обстановке. И вот сейчас сижу за столом в московской фатере и вспоминаю минувший день.
На «Буревестнике» садились более-менее хорошо. Только вперед кинулась женщина с девочкой лет шести. «Пропустите меня вперед» кричит.
Как будто не видит, что Сереже тяжело держать меня на плечах. Вот люди!

В вагонном окне знакомые леса, родные владимирские пейзажи. Зеленые поляны и пыльные дороги то стремительно взлетают вверх, то с такой же
скоростью уходят ниже уровня железнодорожного полотна до такой степени, что кажется, будто летишь на самолете — люди и машины внизу, как игрушечные.
Приехали в Москву с часовым опозданием. Такси никак не могли достать. Двое с жетонами носильщиков стали помогать ловить универсальное таксию Причем, как бы предугадывая любое наше наше движение, они выставляли руки ладонями вперед и каким-то отчаянным голосом кричали:
— Стойте! Стойте!
Это выглядело довольно забавно. Наконец-то такси взяли и покатили по московским улицам. С кое-какими приобретенными водительскими навыками, я отметил одну вещь, ее я даже внутренне как-то чувствовал. Таксист у светофора тормозил перед машинами очень близко. Мои навыки в этом деле менее результативны. Я бы, наверняка врезался.
Когда въехали в ворота института, перед машиной преграда — солдаты роют траншею для кабеля. Пришлось выгружаться, немного не доезжая до нашей комнаты. Солдаты вызвались перенести меня в коляске через траншею.
Позвонил из институтского автомата Марине Дмитриевне и Калугиной.
Обе пригласили в гости. Калугина сказала, как договоримся, так ее отец приедет за нами на своем «Запорожце». Больше ни до кого не удалось дозвониться.
Пришел к нам вечером на чай проректор по хозяйственной части Данилов. Он рассказывал, что вместо асфальта раньше территория института была выложена хорошим крепким булыжником. Это еще со времен Герцена. В самом институте было много старинной резной мебели. Но все это растащили и даже булыжник увозили.

2 июня (суббота)

Сегодня первый день занятий. С утра собираются студенты. Много незнакомых лиц. Это первокурсники. Большинство из них представительные крупные парни. Слово перво… к ним никак не подходит. Ну и, конечно, вижу закомые лица своих. Петя Ткаченко поздравил меня с критическим дебютом в «Литературной России» словами:
— Ну, брат, ты в критики заделываешься!
Володя Глушаков обрадовал известием, что мои три стихотворения окончательно утверждены для печати в «Немане» с предисловием Рыбаса. Пооткровенничал со мной Толя Дроздов о своем семейном невезение. То он сойдется со своей Людой, то снова разойдется. Я поделился с ним желанием написать в «Литературную газету» рецензию на повесть Глушакова «Семена».
Толя тоже с восторгом отозвался о Володиной повести и поддержал эту идею.
Маша Громко печаталась в коллективном сборнике. Хочет собирать стихи для своей книжки. Коля Алешков рассказал о совещании молодых, на котором он был. Попал он в семинар Евгения Долматовского. Тот посетовал на него, что живя в Набережных Челнах, не пишет стихов о Камазе. Коля отпарировал, что не любит командировочных стихов и не считает их за поэзию. Долматовский посчитал это замечание на свой адрес, потому что он пишет целые циклы стихов после какой- нибудь поездки.
Рая Котовская сказала, что работала проводницей. На мои слова о том, что эта работа дала ей множество впечатлений, устало улыбнулась.
По расписанию первый экзамен 7 числа — политэкономия, вот страх-то Божий. Первая пара была тоже политэкономия. Ишутин продиктовал нам вопросы, вкупе с этим разъясняя их. Конечно, готовиться по вопросам будет легче. Сказал он еще новость, что экзамен по политэкономии социализма будем сдавать осенью.
К сентябрю же надо будет прислать контрольную.
После Ишутина ораторствовал Богданов, который строил смешки и иронизировал по поводу всех классиков, о которых он рассказывал.
Нынче ни до кого не дозвонился. Сережа взял билеты в Пушкинский театр на «Невольницу» А.Островского. Поставлен спектакль чудесно. Я сидел почти у самой сцены. И впечатление самое-самое.

3 июня (воскресенье)

Чувствовал сегодня себя не очень-то хорошо. С утра насморк начался, и целый день было какое-то прегриппозное состояние. И на улице похолодало, а приехал я, экипировавшись по-летнему. Серенька снабдил теперь своими ботинками, пиджаком и теплыми носками. Целый день гадал, заболею завтра или нет, и, несмотря на это предчувствие, съел мороженое, а вечером поехали гулять по Тверскому бульвару. Сначала к фонтану на то место, где издавно стоял памятник Пушкину. Теперь он маячит через дорогу на той стороне улицы Горького. Потом поехали к скверу. Интересен и оригинален там детский уголок. Из больших пней вырезаны медведи, дед с бабой. Тут и различного вида качели и пеньки, как стульчики. Проехались по всему скверу до памятника Тимирязеву у Никитских ворот. Фонари на бульваре укутаны в листву деревьев и когда ветер колеблет ветки, на дорожках качаются огромные тени.
Сережа в коридорчике момнаты сделал деревянный настил, и я могу теперь без посторонней помощи выезжать на улицу и въезжать обратно. Я даже не ожидал от него такой хорошей работы.
Утром приезжали Шапаевы перевозить Володино имущество. Переговорил с Федором Васильевичем.

4 июня (понедельник)

Проснулся без всякого ощущения болезни. Просто вчера было случайное недомогание.
Вместо текущпй современной литературы неожиданно был объявлен диктант. Вроде не очень трудный, но может быть, и коварный. Общее собрание было наверху в актовом зале. Я туда не стал подниматься, всего на каких-нибудь
45 минут. Решил лучше звонить по телефону. Дозвонился до археолога Седовой. Приятный нежный голос. Порешили мы с ней встретиться на следующей неделе.
На этой у нее много различных дел. В конце месяца она поедет в Суздаль, а затем в Гороховец на раскопки.
Дал Володе Глушакову почитать свою повесть «Всадники». Интересно, как он выскажется о ней. Вот Нина читает и говорит, что слишком она мрачная, у каждого героя трудная жизнь, а ведь у детей, несмотря ни на что должны быть радостные даже до озорства моменты в жизни. В какой-то мере она права.
Завтра на творческом семинаре обсуждают мои стихи. Вера Гурко попросила почитать. Я ей дал скоросшиватель. Во время перемен они с Раей Котовской читали. Когда Вера отдавала стихи, то сказала: «Пиши такие стихи, как твоя «Сказка»

5 июня (вторник)

Главное событие дня — это, конечно, обсуждение моих стихов на семинаре. Но перед обсуждением произошел случай, который просто изумил меня.
Ожидая 11 часов, я выехал на воздух. Смотрю идет Александр Хромов, вээлкашник, ивановский поэт, друг Жадаева Валеры. И познакомился-то я с ним лично в прошлом году тоже на сессии. Так вот, он подходит и, поручкавшись, говорит: «Я тебе книжечку хотел подарить». И точно, достает из внутреннего кармана тоненький свой сборничек и подписывает. Просто чудеса! Стихи Хромова мне нравятся за доброту и естественнность исполнения. Это его третья книжка,
адве предъидущие у меня тоже есть.
Вот наконец и наш семинар собрался во главе с Николаем Николаевичем Сидоренко чувствуется, что сдает. Подходит к столу мелким мучительным шагом, запинаясь, и по лицу видно, что ему трудно и может быть даже больно.
Вот кратенький протокол обсуждения:
РАЯ КОТОВСКАЯ: » У Володи две тенденции. Первая — это природная доброта и от этого идут такие стихи, как «Сказка», «Сосенки». Вторая тенденция,
невольное желание встать в позу поучителя и отсюда идет дидактика и сухость.
Такое стихотворение «Волна».
МАРИЯ ГРОМКО: «Понравилось стихотворение «Брату», «Волну» не поняла».
Миша Яровой и Альфия Крымгужина заметили некоторые детали, которые портят впечатление:
— Солнце ночами не скрывается
— Лопухи лучше придорожные
— Строка «Спряталась деревня под названьем Сосенки…» имеет двоякий смысл. Кроме основного, — будто она хочет скрыться под каким-то названием.
По поводу отрывка из поэмы «Мой дом». За него Сидоренко метал в меня громы и молнии. Он считает, что поэмы мне рано писать, ибо у меня и стихи очень слабые, можно сказать любительские. У меня нет еще нужного поэтического вооружения. Он сказал, что я описываю старую деревню, совершенно ее не зная. С ним вступил в полемику Коля Алешков. Он сказал, что отрывок ему понравился и что я живо рисую взаимоотношения Потапа с женой.
Сидоренко мне посоветовал бросить эту поэму, ибо из нее ничего не получится.
Мне сразу расхотелось давать ему повесть, потому что в полемическом задоре, он мог бы отругать меня за разбросанность жанров. Может в следующий вторник дам, от меня он остынет. Поэму я, конечно, буду продолжать.
Николяю Николаевичу полностью понравились «Сосенки». Он мне за них даже спасибо сказал и говорит, что это стихотворение подойдет к дипломной работе. Посоветовал поработать над стихотворением «К брату». Но очень сильно меня ругал за то, что я мало работаю над стихами. Удовлетворяюсь первым пришедшим в голову эпитетом и не могу критически оценивать свои стихи.
Сидоренко сказал, что выходит второе издание его «Трилистника».
Н.Н. говорит, что никогда не был модным, но рад, что у него есть постоянный читатель.

6 июня (среда)

На текущей литературе при перекличке снова у Буханцова в списках появилась некая Герасимова. Вера Гурко сразу ко мне: «Не женился ли ты случаем?»
В числе перечисленных мною книг, которые я прочитал год, я назвал «Семена» Володи Глушакова. Саша Бойко даже предложил взять его «Семена» на обсуждение на семинаре, но Буханцов отказался, мотивируя тем, что в библиотеке всего лишь один экземпляр «Немана». Решили обсуждать стихи Игоря Шкляревского и повесть Нодара Думбадзе «Закон вечности».
Дал Пете Ткаченко почитать свои новые стихи. Он говорит: «Слабоваты». Что дальше будет не знаю. Просто нужно упорно работать над стихом, над словом.
После занятий некоторые записывались сдавать сегодня политэкономию. Я не решился. Материалу уйма. Учить только и учить. Приехал домой, раскрыл учебник, и чем больше читаю, тем меньше остается в памяти. Смотрю в окно, сдавшие выходят радостные и облегченные. Черт возьми, думаю, а что если рискнуть? И Нина поддержала меня в сем решении. Приехал в аудиторию. Там сидят последние четыре человека. Взял билет. Первый вопрос: условия реализации при простом и расширенном производстве. Второй — паразитизм и загнивание капитализма в эпоху империализма. Билет в общем-то несложный, но вот из памяти вышибло, что происходит при простом производстве, о расширенном вспомнил. Передо мной отвечал Андрей (не знаю фамилии). Говорил бойко, но, видимо, не по существу. Ишутин сказал, что может поставить ему тройку, но лучше всего, если он завтра придет сдавать.
Пришла моя очередь. Я рассказал ему первый вопрос, дальше он стал расспрашивать обо мне. В конце концов сказал, что хорошую оценку мне можно даже поставить за то, что я приезжаю на сессию. Я, конечно, смутился. Он поставил мне «хор» и даже помог преодолеть порог при выезде.

7 июня (четверг)

Сегодня большая масса однокурсников сдает политэкономию. Усердно листают учебники. Жадно подступают с расспросами к любому сдавшему. А я чувствую себя среди томящихся свободно и легко.
Мимо меня прошли Таран и Ишутин. Павел Васильевич спрашивает:
— Не получил ли двойки?
Ишутин:
— Если поставят двойку, жалуйся мне
Таран шутливо:
— А какой это студент без двоек.
Сережа уехал в Ленинград на практику. Целый день они с Ниной собирались. Нина расстроилась, особенно, когда провожала его до ворот.
На первой курсе учится девушка с клюшечкой. С ней ходит парень, тоже, видимо ее однокурсник. У них нежные отношения, и по всему видно любят друг друга.

8 июня (пятница)

День занятий был самым длинным до пяти вечера. А после пяти должна придти Исидорова. Я еще договаривался встретиться с ней в 4. Хорошо, что она пришла позже. Посидели, поговорили, как всегда.
По итогам диктанта мне поставили четверку.

9 июня (суббота)

Занимались на втором этаже. Первокурсники в нашей аудитории сдавали экзамены. Нина сегодня не работает и вызвалась принести сливки с булочкой в большой перерыв в аудиторию. Но большой отменили и так вот невольно я ее обманул. Она все расстраивается, что Сережа далеко. Даже сказала, что я дан вместо него обстоятельствами, не не заменю его. И от этого она раздражительная. Сидит и скучает, тоскует по своему мужу. Конечно же, на раздражительность и беременность влияет.
Телефон-автомат в институте не работает, и я звонил из гардеробной. Поговорил с Твардовской. Она на даче. Готовит к печати письма Твардовского о литературе. Калугина снова приглашает в гости. Пожалуй, в следующее воскресенье надо осуществить сие путешествие.
Вчера заговорил с Володей Глушаковым о повести. Он сказал о некоторой прямолинейности персонажей и их нежизненности. Но окончательную оценку обещал высказать, когда все прочтет.
Интересно наблюдать за птицами во дворе института. Часто прилетает одна ворона размачивать в лужице различную пищу. Размочит и глотает. А вот прилетели два воробушка. Из них один птенец, но трудно по упитанности и комплекции отличить его от мамы. Он трепещет крылышками и разевает рот, а мамаша этому дылде вкладывает в рот кусочки хлеба.
День был неустойчивым. По сути меня разбудил гром и сильный ливень, шедший примерно с полчаса. К вечеру снова была гроза.

10 июня (воскресенье)

В институтском садике белая метель, но не снежная, а тополиная. По ветру мечутся тополинки, куда он подует, туда и они летят. На асфальте они ложатся белыми островками. Такого зрелища я не видел никогда.
Приехала мама, рассказала о различных новостях. Бабушка второй день очень болеет. Был у них в последнюю ночь мороз. Удивительно, что после такой жары. Мама сказала, что звонила Неля и узнавала, почему я не пишу, не обидился ли я на что-либо. После этого я устыдился и тут же написал Неле письмо.
Мама привезла два письма насчет иглоукалывания. Одно из области, где пишется о возможной госпитализации меня в институте рефлексотерапии. Другое письмо из этого института, где они пишут, что, к сожалению, не могут меня госпитализировать, ибо лечение таких болезней пока не проводится.

11 июня (понедельник)

Сдавал домашнее чтение по English . Подготовил я накануне два маленьких Джерома. До меня сдавал Акуленко и слышу он читает их. Я сначала растерялся, но пока Неля Александровна спрашивала других, стал быстро переводить следующий рассказ. И все-таки успел и прочитал ей. Это меня очень удовлетворило.

12 июня (вторник)

Снова вторники снова собирается наш семинар во главе с Сидоренко. Первым обсуждали стихи Коли Алешкова, вернее только собирались, но дело все в том, что Коля привез на эту сессию старые свои стихи двенадцатилетней давности. Перед тем, как прочитать их, он предупредил, что стихи слабые, и он сам это понимает и просит, чтобы его не обсуждали. Просто год был для него неплодотворным, а пишет он обычно осенью. Обещал, что на осеннюю сессию обязательно что-нибудь привезет — есть наброски и заготовки. Сидоренко попросил его почитать что-нибудь из этих набросков. Из этого прочитанного мне понравилась такая строчка (привожу неточно) «полюбил бы я заводы, если бы речка моя была жива».
Тут к нам в аудиторию прибежал бойкий пожилой фотограф. Голосок у него осторожный, предупредительный. Сам как-то по особому, по лакейски изгибается. Носик маленький красный с оспинами. Говорит, что фото нужно для институтского стенда. Мы попросили сфотографировать весь наш семинар. А для стенда он сфотографировал выступающую Машу Громко и сидящего Сидоренко. Маша читала на украинском языке, а обсуждение шло по подстрочникам. Приведу свое выступление на этом обсуждение: » В стихах прослеживается какая-то внутренняя связь с природой. Такие, например, строки:
«Какие у тебя глаза? Не знаю.
А слово какое на устах?
В зеленом пространстве взлетают
Надежды окрыленные птицы.
Какие у тебя глаза? Весенние.»
Весенние мотивы входят во многие стихотворения. В осень неожиданно врывается весна, вишневый цвет. Правда он не тешит плодами мир, но главное, что радость произошла. Автор призывает ожить Юрию Долгорукому и посмотреть вокруг на золотые осенние ветки. Правда, с таким же успехом можно было обратиться к любому памятнику. Нет здесь соприкосновения с эпохой Юрия Долгорукого. Но лучшие стихотворение подборки «Возле больного сына». Оно исполнено романтикой детства, того времени, когда хочется в дальние неизведанные страны».
Затем обскуждали стихи лезгинца Акифа Алиханова. Главной темой его стихов — родной край, народ, назначения поэта.

13 июня (среда)

Сдавал экзамен по русской литературе Х1Х века. Как и в прошлом году — Михаилу Павловичу Еремину. В первом вопросе о композиционной роли Левина в «Анне Карениной». Немного промямлил. Зато очерки Николая Успенского вчера читал, и очень был доволен, что именно они попались. В результате четыре.
Дозвонился до Седовой (слава Богу, телефон-автомат заработал). Она сказала, что время у нее занято да и сын приболел, поэтому встреча вряд ли состоится. В конце июля проездом в Гороховец будет в Вязниках, и вот тогда зайдет ко мне.
Для зачета по текущей литературе достал в читальном зале и прочел роман Н.Думбадзе «Закон вечности». Мне он не совсем понравился. В одну кучу тут свалены и тема религии, и эпизод об инопланетянах, и любовь, и вопросы коммунистической чести. И главное, непонятно истинное отношение героя ко всему этому, нет проникновение в материал. Одним словом, роман обо всем и не о чем. Завтра на семинаре состоится интересный разговор о романе. Хорошо, что удалось прочитать.

14 июня (четверг)

Первой пары нынче не было, и до 11-40 был на улице. Под памятником Герцену присоединился к троице наших: Петя Ткаченко, Саша Плитченко, Валера Казаков. Говорили о многом, интересном и увлекательном, о репрессиях конца 30-х годов. Да, время было поистине страшное, когда любого человека могли арестовать и даже расстрелять по любому злому наговору. И в тоже время до сих пор в простом народе жива любовь народа к Сталину, отголосок к нему великой военной приверженности.
Петя сетовал, что из-за Олимпиады в 1980 году будут, наверное, не очень широко праздновать юбилей Блока.
На текущей литературе обсуждали роман Думбадзе. Большинству он понравился. Отметили, что он вытекает из библейских источников да и главная мысль его, как заповедь: возлюби ближнего своего. В конце романа сформулирован закон вечности: «Душа человека во сто крат тяжелее его тела. Она настолько тяжела, что человек не в силах нести ее. И потому мы, люди, пока должны стараться помочь друг другу, стараться обесмертить души друг друга. Дабы смерть не обрекала нас на одииочество в жизни».
Мама решила на субботу и воскресенье съездить домой проведать старичков. Взяла билет на завтра. Значит к Калугиной мне придется съездить одному.

15 июня (пятница)

Мама уехала. Не выдержала все-таки ее добрая душа, захотелось воочию увидеть, как там папа с сеном управляется да и помочь тоже.
Хотел досрочно сдать истмат, но экзамены проходили на втором этаже, и я решил, что сдам завтра в 32 аудитории.
Зарубежную литературу читал вместо Дынник Карабутенко. Молодой высокий, он метался из угла в угол и горячо говорил о Шарле Бодлере. Первый час он говорил преимущественно о его любовницах, о том каким он был мужчиной. Второй час посвятил ему, как поэту. Его лекция мне понравилась. Говорит увлеченно и увлекает студентов.
Звонил ряду граждан. Калугины не отвечают, видимо они еще не приехали из путешествия в Калугу. Узнал в справочной телефон Островской Раисы Порфирьевны. Она меня сразу вспомнила. Спросила только, откуда у меня ее адрес. Я говорю, мне Наташа Райская дала. Она в ответ: «Ах везде эта Райская лезет…» Не пойму не то с раздражением сказала, не то мне показалось. С чего бы это. Живет теперь Островская в Безбожном переулке. Тихий зеленый переулок.
Погулял у памятника Герцену. На его голове много тополиного пуха, как седина все равно что. Вечер теплый, даже душный. А по Тверскому бульвару шпарят друг за другом машины. Если на четверть минуты затихает этот беспрестанный шум, становится тихо и хорошо. На душе легко становится.
Приехал домой. Нина спросонья и снова раздражительная. Что ни скажешь все воспринимает остро. Должно быть влияет и беременность, и недосыпание, и усталость, и отсутствие Сережи. Она писала письма, а глаза ее были влажные. Даже месячная разлука для нее мучительна. Все эти отрицательные обстоятельства и вызывают раздражительность и плохое настроение.

16 июня (суббота)

Сдавал истмат. Преподаватель захотел идти на второй этаж. Пришлось и мне туда лезть. Если бы я это знал, то вчера бы сдал. В мою зачетку попала очередная четверка, но ответ мой меня не удовлетворил. Билет, в общем-то, попался нетрудный, но отвечал я скверно, несвязно, вспоминать даже тошно.
Володя Глушаков вручил мне рукопись «Поэмы о всадниках» и высказал свое мнение. Персонажи ему показались прямолинейными, язык скверный, многие эпизоды надуманны, нежизненны. Но композицию он похвалил. Смерть Сениной матери, на его взгляд, впечатляющий кусок. Аскольд показался ему штампованным, ходульным образом. Володя заметил, что я мало работаю над словом и поэтому много фраз пустых, не несущих эстетитескую нагрузку, не вызывающих впечатлений ярких, неповторимых.
Я спросил Володю не кажется ли на его взгляд, что Игорь, по сути, своей главный герой повествования, оттеснен Сеней на второй план и получается так, что о том, что больше знаю, пишу мало, а о том, что меньше знаю соответственно пишу больше. От этого повесть, наверное, проигрывает. Володя со мной согласился и пожелал доброй работы. Если новый вариант заинтересует «Неман», то может быть будет напечатан.
Мной, после разговора с Володей овладело какое-то тревожное творческое томление и не от того, что он обещал свою помощь в проталкивании материала, а от того чувства, что пришел к правильному пониманию своей неудачи, а это подталкивает на усердную работу.

17 июня ( воскресенье)

Ездил к Калугиной, а затем Евгений Андреевич, ее отец, прокатил меня почти что по всей Москве. Но все сначала. Я ждал, как и договорились одиннадцати часов. Но уже в половине одиннадцатого раздался сигнал. Он был слышен даже в комнате. Я помчался к воротам. Смотрю красный «запорожец», а навстречу идет высокий широкоплечий мужчина. Где-то минут за двадцать доехали мы до их района. Евгений Андреевич показал мне перед окончательным приездом усадьбу графа Шереметьева Кусково. Внутрь усадьбы мы не заезжали — ворота были закрыты. Когда подъехали к их дому Евгений Александрович вытащил меня из машины в их коляску. Вдвоем с женой, они ловко преодолели довольно крутую в восемь ступенек лесенку. Посидели, поели, чаю попили, поговорили. Они рассказывали о своих последних поездках. Например, в село Константиново на родину Сергея Есенина. Вера заметила такой неприятный казус — сколько туда ездит туристов, но у памятника Есенину ни одного букетика цветов.
О многом говорили. Я убеждал Веру, что ей нужно поступить в вуз, или в ин-яз, или еще в какой-нибудь. Хотя, вернее сказать, убеждать это не совсем верно.
Она сама понимает, что ей нужно где-то учиться.
Родители ее очень хорошие люди. На машине, которая у них уже четыре года, ездят в различные интересные путешествия. В прошлом году побывали даже в Ленинграде.
Вера рассказывала о своих друзьях. Не совсем положительно отзывалась о напечатанных в «Юности» дневниках Наташи Райской. Считает, что много общих громких красивых фраз.
У Калугиных прекрасная собачка Инга, карликовый пинчер, черная с белыми пятнышками. Она ко мне сразу под бок легла, но гладиться не дала. Вера говорит, что она любит конфеты или сахар. И тут я вспомнил, что у меня в кармане конфетина. Стал я ломать ее и давать Инге. После этого она меня даже в щеку лизнула. Стал я ее гладить и щекотать шейку. Терпела она, терпела, потом зарычала и схватила за руку. Но потом все равно лежала под боком.
Разговор зашел о том, где лучше жить в деревне или в городе. Вера сказала, что не может жить в деревне — привыкла к комфорту. О многом говорили,
время текло незаметно. В 6 часов покинул их гостеприимный дом и до восьми часов Евгений Андреевич возил меня по Москве. Мелькали за окошком названия:
Ленинский проспект, Таганка, Арбат и т.д. По одним только вокзалам, мимо
которых мы проезжали, уже дома по карте я определил, что мы объехали почти всю Москву: Белорусский, Павелецкий, Киевский, Курский, площадь трех вокзалов.
Затем ездили на Ленинские горы, объехали вокруг здания МГУ. И всю дорогу Евгений Андреевич рассказывал и показывал мне все.

18 июня (понедельник)

Ребята высчитали, что до окончания сессии осталось ровно десять дней.
Сегодня сдавали зачет по английскому языку после лекций по истории русского литературного языка. Все это было на втором этаже.
Нина рассказала, почему она по характеру раздражительная. Отец у них пил и часто в пьяном виде приставал к матери. Случались ссоры и скандалы, и это наложило на нервную систему отпечаток.
Сегодня мне удалось встретиться с Львом Ивановичем Ошаниным. Он как раз шел мимо меня в заочное отделение. Я говорю:
— Лев Иванович, спасибо за книгу, которую вы прислали мне как-тот в 1972 году.
Мне просто интересно было, вспомнит он нашу переписку или нет.
Я, конечно, представился, сказал откуда сам. Он улыбается, делает вид, будто вспомнил, а по глазам видно, что нет. Но он меня расспросил, как и что, и под конец пожелал счастья. Но у меня было какое-то чувство неудовлетворения, что вот заговорил, а ничего существенного и интересного не вышло. Только зря потревожил его. Так же было и в прошлом году с Владимиром Солоухиным.

19 июня (вторник)

Прошел очередной творческий день. Николай Николаевич был в гневе на тех, кто нерегулярно ходит на семинар, а именно на Тепляшина. А у него оказывается сын родился. Но Сидоренко был неумолим и заставил того идти на кафедру творчества объясняться.
Обсуждали сегодня стихи Котовской, Гурко и Ярового. Обсуждение всех троих прошло в благожелательной атмосфере. И вот, что интересно. Не успел разобрать я вчера стихи Гурко и написать конспект выступления, а по Яровому сделал. И вот на семинаре Ник.Ник. вынудил меня говорить по стихам Гурко.
Я мямлил что-то невнятное общими словами. А после выступления Миши Сидоренко взял с места в карьер и никто не высказывался по Мишиным стихам. У Котовской в издательстве «Современник» выходит поэтический сборник.
Приехала мама. Говорит, что домой она поспела в самую пору — нужно было возиться с сеном да и огород ждал ее рук. Все-таки существует какое-то неизвестное чувство, связывающее невидимо людей. Оно передает импульсы — мысли на расстояние. Папе было тяжело. И он бы мог заболеть от физического перенапряжения.
Готовлюсь к экзамену по истории русского литературного языка. Сессия уже подходит к концу и чувствуется усталость.

20 июня (среда)

Подготовка к экзаменам продолжалась более широкими темпами.
На занятиях случайно у Тани Шубиной на обложке тетради характеристику преподавателей. Карабутенко, на ее взгляд, эстет, призывающий к эстетству, Кедров — «юродивый». Особо метко она назвала Богданова — конферансье. Более точно не придумаешь. Он и в самом деле представляет каждого писателя, позируя и упражняясь в остроумии.

21 июня (четверг)

Неожиданно, как снег на голову, приехал Сережа. Приехал голодный невыспавшийся. Мама с радостью покормила его.
Вот прошел еще один экзамен по истории русского литературного языка. Мои ответы удовлетворили меня и четверка была вполне заслуженна. Сдавал я Саркисовой. По моему внутреннему убеждению, могла бы она поставить и пятерку. Но, видимо, рассудила так, что на пятерку и она не знает. Да мне, по сути дела, много и не надо.
Наш староста Коля Чапайкин подошел ко мне в тот момент, когда мама шла из магазина с апельсинами. Коля с некоторыми нашими однокусрниками пойдет в больницу навестить профессора Водолагина, который читал у нас историю КПСС. Вот он и спрашивает, передавать ли ему от меня привет. Я говорю, конечно, и что, если бы смог, тоже поехал бы навестить его. И вот только, когда Коля пошел, мне пришло в голову, что нужно, пожалуй, апельсинчиков послать. Как хорошо, что вовремя пришла эта мысль, а то бы потом расстраивался и убивался.
Наконец-то решил поговорить с Тамарой Абрамовной, руководителем по работе с иностранными студентами о том, чтобы она помогла мне установить связь с иностранными студентами с тем, чтобы попробовать переводить их. Тамара Абрамовна сухо и раздраженно прореагировала на это. Она сказала, что иностранцы капризный народ и дают переводить себя только крупным московским поэтам.
Завтра зачет по спецсеминару «Творческая лаборатория Чехова». Преподаватель Полоцкая сказала, что зачет будет происходить в форме монолога о своем понимании Чехова. Я хотел бы поговорить о чеховском юморе. Не знаю, что получится.
Когда я вечером во дворе института готовился к зачету, ко мне подошла
уборщица заочного отделения и что-то сказала мне по-татарски. Я удивился. А она мне: «Вы ж не русский!. Я утверждаю, что русский. Она не верит. Так и пошла, уверенная в своем.

22 июня (пятница)

Сегодня последний лекционный день. Ишутин читал лекцию по политэкономии социализма. Читает он интересно, приводя интересные факты. Он сказал, что в последнее время рабочей силы у нас не хватает. Все от того, что мал прирост населения. В восьмидесятых годах будет очень трудно в этом смысле.
Ребята передали мне индивидуальный особый привет от Водолагина. Апельсины оказались кстати.
Полоцкая в корне изменила форму зачета. Задала каждому вопрос, и сиди думай. Спросила у меня, что мне нравится у Чехова. Я сказал про юмористику. Она попросила найти юморисические тенденции в пьесах. Пришлось собирать материал по всем столам у ребят. Я нечетко, кроме «Вишневого сада» помнил пьесы. Она каждого спрашивала очень подолгу, а ведь нужно было готовиться к зачету по орфографии и пунктуации.
Утром говорил с Володей Малягиным. Он второкурсник, а его пьеса «НЛО» идет на сцене театра «Современник». Он говорит, что продолжает писать пьесы. Я спросил, а как насчет прозы. Он ответил, что она ему неинтересна.

23 июня (суббота)

Преподавательница Шипош, принимающая зачет, сказала, что пишу я грамотно. В практическом тексте я сделал только некоторые ошибки по пунктуации.
Итак, остался только один экзамен по зарубежке, и я студент четвертого курса.
Ездили с Сережей в книжный магазин на Калининском проспекте. Первым делом в букинистический отдел. Выбрал я кое-какие книги, а тут привезли на тележке новые. Всех вытурили от полок и продавцы стали раскладывать новинки, апотом снова пустили. В этот раз выбор был огромный. Можно даже растеряться. Я взял «Войну и мир», «Детство-Отрочество-Юность» Льва Толстого, «Петр-1″ Алексея Толстого, сборники Куприна, Андреева, Гоголя, трехтомник Белинского. Когда стали выезжать из отдела продавщица сказала, что можно только брать по две книги на человека. Я рассроился, попробуй-ка соверши такой отбор. Пришлось Белинского отправить обратно на полку. Остальные разрешили взять. Белинского жалею.
Поговорил с некоторыми своими однокурсниками. Андрей Лодынин работает в газете «Водный транспорт». Пришел сдавать русскую литературу преподавателю Лебедеву. И во время сдачи поспорил с преподавателем о творчестве Некрасова и Маяковского. Он считает, что они погубили себя на тенденциозных произведениях.

24 июня (воскресенье)

Сегодня, как и в любой выходной день во дворе Литинститута тихо и безлюдно, только голуби взад-вперед шагают по асфальту и кошка вылезла из подвала на солнышко и ела травку, пробившуюся сквозь асфальтовую броню. Странно видеть, что кошка щиплет траву.
Все тихо и спокойно, только вот одно лицо вот уже четвертый день толчется возле института. Пименов, ректор, говорил нам про него, что он был исключен из института в 1973 году и что им интересуются соответствующие органы. Он ходит пьяный и целыми днями, как прикованный находится у сторожей на вахте и что-то им усердно, жестикулируя, доказывает. Сегодня я прислушался, он им про Достоевского лекции читает, а они посылают его за вином и сигаретами. У него, чувствуется, в голове сдвиг.
Сережа снова уехал в Ленинград и теперь мы до 4 июня с Ниной одни. Она, конечно тоскует по своем муже. Я стараюсь очень-то не докучать ей. Характер такой, не любит, когда ей в душу лезут.

25 июня (понедельник)

Утром поехал в библиотеку и сменял книги. Взял все, что касается зарубежной литературы: Бодлера, Беранже, Уитмена, Гейне и письма Флобера.
Хотел взять журнал «Звезда», где были опубликованы рассказы Серебровской, но библиотекарша по ошибке дала мне «Знамя». Обнаружил это уже, когда домой приехал.
Встретил Лешку Григоренко. Он полный, налитой. Говорит, что женился. Хвалится тем, что за его повесть Литфонд выдал ему премию 100 рублей.
Спрашиваю, где она печататься будет. Он не знает. Спросил, как у меня дела.
Я что-то сказал неопределенное. Вообще-то надо было сказать о своих публикациях последнего времени, чтоб он не очень-то задавался.
Познакомился наконец-то с землячкой Верой Алексашевой из Владимира. Мне давно Паша Парамонов говорил, что на первом курсе учится наша землячка, но все не удавалось узнать и познакомиться с ней. А тут как раз около меня встали две первокурсницы. Я и спросил. И наудачу одна из них и оказалась Алексашевой. Она в семинаре прозы у Томашевского. Говорит, что от института ожидала большего.
Когда сидел уже под вечер в скверике и читал хрестоматию по зарубежке, ко мне подошел Степа. Он вроде Жоры Журавкова брат, пьяненький малость. Мы с ним познакомились два года назад. Он работает в журнале «Москва» и вот он хотел взять туда мои стихи. Но тогда только пообещал. А сейчас ему в голову пришло познакомить меня со Старшиновым. И вот он обдумывал, как это сделать. Мне, конечно, хотелось бы, но ведь этот самый Степа только обещает.

26 июня (вторник)

Нынче было последнее семинарское занятие. По плану должны были обсуждать стихи Альфии Крымгужиной и Толи Тепляшина. Но Сидоренко сказал, что обсуждать не будет — стихи ему не понравились. Я не согласился с его оценкой стихов Альфии. Но он на нас был сердит. Сообщил нам «радостную весть», что более слабого семинара у него никогда не было.
Остальное время дня я готовился к завтрашнему экзамену по зарубежке. У меня сильнейший насморк, как и в прошлом году под конец сессии.

27 июня (среда)

Итак, последний экзамен сдан. Четыре! Кроме Джимбинова принимал Артамонов. Он был злой. Его, видимо, вызвали из отпуска. Он тут же безжалостно завалил Гурко. Рассказывала она хорошо, но задал ей дополнительные вопросы и на основе этих вопросов поставил «неуд». Уж она его просила не ставить эту отметку, но он был неумолим. После этого никто к нему не захотел идти, и он стал всех окидывать кровожадным взглядом. Хотел меня к своему жертвенному столу, но я не согласился. Пошел к Джимбинову. Тут все было спокойно и мирно. После этого от сердца отлегло — сессия позади. Даже не верится, что теперь ни к чему не надо готовиться. Поехал в библиотеку, сдал учебники и взял «Избранное» Белова и Платонова. До 4 июля далеко, вот и буду читать этих писателей, я с ними совершенно не знаком. Пока ребята сдавали мне книги, пошел дождь. Я спрятался под густой листвой и до поры, до времени дождь меня не трогал. А потом прорвался через мою ненадежную крышу, но я очень-то на него не сетовал — под дождем полезно. Вот и вышло так, что настоящий дождь кончился, а под деревьями начался.

28 июня (четверг)

Небо к полудню все мрачнело и мрачнело, тучи сгущались и опускались ниже. К тому времени, когда грянула гроза и пошел ливень, было темно так, будто дело подходило к 9 часам вечера.
Начал читать и Белова и Платонова. Последний понравился больше. Его «Город Градов» по стилю похож на щедринскую сатиру. Смело и интересно пишет. Может быть, за эту смелость в сталинскую эпоху и был несправедливо забыт, и только сейчас широко начинает выходить на читательскую орбиту.
Прочитал три рассказа Елены Серебровской в журнале «Звезда»№ 4 за 1978 год, о которых она меня просила высказать мнение. «Курага» мне понравилась. В Ленинграде в блокаду две матери: русская и туркменка. Их дети учатся в Военно-морском училище, а сейчас на фронте. Эти две женщины жили очень мирно. И вот в голод сын туркменки прислал им обоим сладкую курагу.

29 июня ( июня)

Все разъезжаются. С завтрашнего дня институт, наверное, закроется — все в отпуска уйдут. Тогда мне не удасться никуда позвонить.
Дочитывал рассказы Серебровской. «Красивые острова» — этот рассказ о ситуации, когда женщина, случайно сойдя на остановке, увидела интернат инвалидов войны и решила узнать там о своем муже, которого она давно искала.
И вышло так, что все сошлось, он был здесь, но умер полтора года назад. В эту ситуацию не совсем верится. «Медный кувшинчик» — ничего особенного нет. Главный герой помогает иностранцам в оформление документов и получает от них в подарок медный кувшинчик.

30 июня (суббота)

Денек сегодня тихий солнечный. Сижу в скверике и читаю Платонова.
А к объявлению приемной комиссии без конца подходят парни и девушки. Затем поторкаются в дверь и уходят. Одна девушка этим не удовлетворилась и подошла ко мне. Сразу видно, что в расстроенных чувствах, глаза мокрые, подбородок дрожит. Рассказывает, что вот послала стихи на творческий конкурс, но ни привета, ни ответа. А ведь в том случае, если прошла конкурс, нужно готовиться к вступительным экзаменам. Вот решила узнать в приемной комиссии результаты. Приехала из Калининской области из Вышнего Волочка, а комиссия сегодня не работает, а в будние дни не отпускают с работы. Я успокаиваю ее, а потом думаю, ведь сочуствовать на словах легче всего, и предложил ей посильную помощь. Мол, узнаю в понедельник в приемной комиссии об ее участи и напишу ей. Она обрадовалась, дала адрес и все просила меня, чтоб я не забыл.
Когда она ушла подошел еще один парень. Он приехал из Горького. Тоже хотел бы поступать, но рукописи привез с собой. Понятно, что рассматривать их уже не будут. Я почитал некоторые его стихи. С ними он бы мог бы, на мой взгляд, поступить. Правда в какой-то мере они растянуты и некоторые и некоторые надрывны по интонации. Он распрашивал меня обо всем, и об учебе, и о преподавателях и о том, как студенты относятся к тем или иным поэтам. Не посоветовал я ему поступать на очное отделение — ибо некоторые неустойчивые горе-поэты спиваются и тянут за собой слабых. Послушал он меня и решил поступать в Горьковский университет. Это он решил еще и потому, что Москва ему не понравилась — слишком шумный и людный город.

1 июля (воскресенье)

Весь день был сумрачным и дожливым. Просто невозможно было найти времени, чтобы погулять. Дождь за дождем. Целый день разговаривали с Ниной.
Оказывается она может быть очень разговорчивой и плюс к тому эмоциональной рассказчицей. О многом мы говорили, и кое-что может быть прекрасной темой для написания рассказа. Например о том, как во Мстере хозяйка квартиры, где она жила с дочерью, обвинили ее в воровстве. Страшно, когда в подобном обвиняют совершенно зря.
Вечером я обнаружил, что правое колесо у меня совершенно спустило.

2 июля (понедельник)

Все мои мысли утром были заняты спущенным колесом. Поехал к гаражам сторожить шоферов, а в частности Колю. Смотрю идет шофер Грибачева. Попросил его накачать. Он спешил, но взялся накачать, а оно не качается.. Он, наверное, и не рад, что взялся. Но старается, несмотря, что спешит. И когда стало ясно, что нужно снимать колесо и проверять его на прочность, приходит Коля. Он принял эстафету неохотно. Это было явно видно, хотя он и накачивал. В конце концов я поехал домой на спущенных колесах и вконец расстроенный.
Нина сходила в приемную комиссию и узнала, что та девушка из Вышнего Волочка не прошла по творческому конкурсу. В расстройстве я совершенно и забыл о ней. Сел затем и написал ей письмо.
А по поводу колеса позвоню, думаю, Калугиным. Может быть они приедут, тем более хотели, и Евгений Андреевич поможет моему горю. Позвонил, а Нина Васильевна говорит, что тот, примерно с час уехал ко мне. Я обрадовался, и точно, минут через десять приходит красный «Запорожец». Евгений Андреевич забраковал мой насос и решил мне подарить свой. Для этого снова поехал домой и через час привез два насоса и новую камеру на всякий случай. Тут же накачал мне шины и все встало на свои места. Вот ведь какие бывают люди, и в роковые минуты они кажутся посланцами свыше.
Нина рассказала об одной своей способности, неизведанной и таинственной, которая в общем-то присуща всем людям. Как-то, когда она приехала на выходные домой изо Мстеры, приснился ей сон. Снилось, что один мстерский художник пишет композицию по Снежной королеве. Ясно виделись все детали композиции и фигуры. Ну, что же, сон как сон. Но Нина изумилась тогда, когда узнала от того художника, что тот именно в то время разрабатывал сюжет со снежной королевой. А когда он показал Нине эту композицию, изумлению ее не было предела. Это просто фантастично.

3 июля (вторник)

Несмотря на то, что сегодня последний день моей московской жизни, с Ниной мы с самого утра до ночи переругивались. То одно, то другое. Неужто же я такой неуживчивый человек? Но и с Ниной мне не всегда уютно. Она перечислила мои недостатки: болтливость, нудность, неаккуратность, не всегда слежу за своим поведением. Все это надо безусловно прининять к сведению.
Маляры, которые красят стены Литинститута снаружи, спросили: «сколько лет я живу здесь.Я говорю, что приехал на сесссию. Один из них пожилой на меня вопросительно: «А ваша супруга?» (Это на Нину-то!) Я отвечаю, что это жена брата. Тот разочарованно протянул: «А я то думал…»
Вызвал на завтра такси. Поговорил по телефону с Калугиной. Между прочим, попросил адрес Баевой Антонины, поэтессы.. Она дала адрес и телефон Сабировой Нади, котороая хорошо знает Баеву. Я ей позвоннил и она обещала поговорить обо мне с Баевой. Сама Надя тоже не ходит, училась в Кооперативном институте.

4 июля (среда)

Время идет неуклонно и безвозвратно. Еще утром сидел в институтском скверике, а уже дома. Теперь только вспоминаются события дня: приезд Сережи, приход Марины Дмитриевны, которая сообщила о раннем звонке таксиста, затем сам таксист, молодой усатый. Шумный вокзальный муравейник, и убегающие из окна вагона московские окрестности. Почти полвагона заполнено восторженными туристами-финнами, раздающими направо и налево жвачные резинки и открытки с видами Суоми. Отметил, что все финны, и парни и девушки очень высокие, крепкие и плечистые.
Дома нас с Сережей встречала целая делегация: мама, тетя Соня, Таня и Леша на моей машине. От вокзала сам вел мотоколяску.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Можно использовать следующие HTML-теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>