Владимир Герасимов

Следы на снегу

 

ВОЕВОДА
ПЕТР ОСЛЯДЮКОВИЧ

 

Вот уже вторые сутки ни поспать, ни помолиться, ни поесть, как следует, ему не удается. В глазах то черные круги, то красные всполохи. Даже засыпается на ходу. Встряхиваешь головой и не поймешь, что наяву, а что привиделось. Вся жизнь, как перевернулась. Кажется, нет разницы между днем и ночью. Беготня, заботы, тревоги. Сумерек и в помине нет. Всюду трещат факелы: и на крепости, и по улицам. Всюду в городе перестук кузнечных молотов. Да и спят-то не по избам, как положено, а прямо на снегу, не боясь ни морозов, ни простуды. Идут по делам и вдруг опускаются наземь, и вот уж храп. Но не долог сон. Вскакивают и бегут дальше. И никого это не удивляет, как будто, так и надо. Это как провалы сознания во время тяжкой болезни. Живешь и не ведаешь, что ненормально все.              Невесть откуда налетели бесчисленные отряды поганых. Бывает летом, в ненастье, опустятся серые тучи, и крапает дождь день, неделю, две недели. И кажется, что уж и солнце вообще больше на землю не придет. Так и тут, вначале думалось, что постоят незваные гости денек-другой перед закрытыми воротами, да и уберутся восвояси. Первое время и страху-то не было. Ходили горожане на крепость смотреть тьму-тьмущую и дивоваться. А те и не обращали внимания на любопытных, редко-редко стрела просвистит. По-хозяйски устраивались, раскидывали свои войлочные избы, окружали город. А потом начали вокруг Владимира тын возводить. Валили в лесу деревья и тащили лошадьми к подножью крепости. Перед каждыми воротами ставили невиданные сооружения. Вот эта паучья деловитость начинала пугать. Поняли владимирцы, что для пришельцев не диво их мощные стены. Копошились они внизу, как муравьи, но дело свое знали. Тут-то и пошла по городу паника, бабьи вопли, беготня, несуразица. Каких только страстей не услышишь. Прибегали заполошные, кричали, что у Серебрянных ворот, мол, черная стая галок налетела, а как на землю опустилась, то превратилась во вражеских воинов. Бегают они, размахивают кривыми мечами и всех убивают. Тут приходилось все бросать, прыгать в возок и мчаться на другой конец города… Конечно же, ничего подобного не случалось, но пущенный слух, как огонь по сухой траве, полз, поджигая все вокруг, не затопчешь его. Пять ворот во Владимире и отовсюду тревожные слухи, как холодные ветра, продувают душу.

Сидит Петр Ослядюкович в думной горнице. В тусклые окошки уже еле пробивается свет. Дело к вечеру. В углах сгустилась темнота. Дал воевода своему грузному уставшему старому телу покой, минутный, случайный. Сейчас прибегут, позовут и снова забота какая-нибудь захлестнет. Ох, тяжко, тяжко! Не молод и на ногу уж не скор. Хворости одолевают: то сердце защемит, то одышка остановит. Тут коли не присядешь, то падай замертво. Куда уж с шестым-то десятком разворачиваться. А все один, даже не с кем посоветоваться. В мирное-то время думная горница всегда была полна бояр, сидят на скамьях, толкаются, не зная зачем. Жара, духота, брань, крики. Каждый свое кричит, да стараются друг друга переорать. А нынче кто успел - удрал из Владимира, а кто остался - в теремах своих попрятались. На совет на аркане не затащишь. Мол, ты, воевода, отдувайся один. Ну ладно, оборону он организовал вроде, как всегда. За врагом следят, не обманет. Но только вот такой осады, как сейчас, никогда не было. Обкладывают так, чтоб наверняка. И что за племя такое бесовское! Прислонился воевода седой головой к стене, прикрыл глаза и провалилось сознание в темное забытье.

…Огоньки, огоньки мигают и все ближе они, ближе. И вдруг огромная черная птица прямо на него пикирует. Вместо перьев острые мечи в крыльях. Машет она крыльями по воздуху, и свист от мечей все громче и страшней. Клюв ее превращается в узкую бородку. Над ней открытый кроваво-красный рот, клыки, а глазищи пронизывают насквозь. Вот она налетает, толкает. Сейчас мечи вонзятся в тело и все…

Дернувшись с выкриком, воевода открывает глаза. Голова раскалывается от боли. Во всем теле тяжесть пудовая. А перед глазами все, как в дымке… Слышен чей-то голос, а кто говорит и что, никак не различить. Встряхнул головой Петр Ослядюкович, провел ладонью по глазам, будто снимая пелену, и увидел перед собой княжича Мстислава, возбужденного, с пылающими глазами.

- Что сидим, чего ждем? - ломающимся полу мальчишеским, полу мужским голосом повторяет он. Недавно, наверное с год, играл еще со своими племянниками и вот уж жаждет настоящей битвы, гневается.

- Княжич, охолонись, - только и может ответить, придя в себя, воевода, - Бог даст мудрого решения.

Но Мстислав еще больше взвивается:

- Богу-то молельщиков много, а каков прок. Я сейчас от брата Всеволода. Обезумел брате. Хочет в монахи постричься. Я говорю, что поганые у самых стен, а он - на коленях перед иконами. Не тронусь, молвит, отсюда никуда. Не враги это, говорит, а испытание Господне. Коли они возьмут град, то значит, так Господу угодно.

Да, странное случилось с Всеволодом. Возвратился он с дружиной из-под Коломны, и будто подменили его. Нигде не показывается, а на военном совете сидит, будто и нет его. И это сейчас, когда опасность у ворот. Он - опытный воин. Ходил с дружиной. Были поражения, но были и победы. Дружинники в него верят и уважают за храбрость и мужество. И вот он, Всеволод, в тяжкую для города минуту забыл обо всем и молится, спасая свою душу. Да, надо просить Бога о победе и спасении. Но если тебе дано держать в руках меч, то и держи. Вот Мстислав еще мальчишка, а понимает это, князь же Всеволод забыл о своем предназначении. Ведь за ним ответ перед великим князем Юрием. Выстоит град Владимир или сгинет - на совести Всеволодовой. Уехал великий князь на Волгу собирать войско для отпора нехристям. Встревожило его поражение Коломенское. Уж больно удачливы враги. Город за городом падает под их ударами. И нет силы, которая бы надолго остановила их. Пора этой силе быть. За Владимир Юрий не тревожится. Крепость могучая. Никто еще не гулял по его улицам.

- Не можно так, чего мы ждем? - снова взялся за свое Мстислав.

- Княже, - тихо молвил воевода… - взойди на крепость, поганых тьма-тьмущая, дай Бог отсидимся, иного не дано.

- Я не хочу, подобно мыши, прятаться в норе! - гневно крикнул княжич. И его голос был похож на крик молодого петушка, неокрепший, срывающийся. - Надобно послать за ворота отряд!

- Пошто идти на смерть! - воеводу стало уже злить упрямство и безрассудство княжонка.

- Я сам пойду со товарищами. Надо показать поганым, что мы их не страшимся.

- А мне потом ответ держать за вас перед великим князем? - попробовал последний довод Петр Ослядюкович. - Вам красивая смерть, а мне гнить до скончания лет в порубе по приказу великокняжескому?

- Я сам себе господин, я княжеского роду! Что хочу, то и буду делать, - в голосе Мстислава слышалась надменность и опять-таки петушиный надрыв.

Не видно было в темноте лица и позы Мстиславовой, но представлял воевода, что и похож тот в эту минуту на петушка.

- Охолонись, Мстислав… - только и смог ответить воевода.

Конечно, он понимал княжича. Для него это первая возможность показать себя. Молод, горяч. В его воспаленной голове только обряженные лошади, снаряжение, стук мечей, собственная неуязвимость и паническое бегство врага.

Не он ли, воевода, возбудил в юноше любовь к ратному делу. Еще дитем ходил Мстислав за Петром Ослядюковичем следом, и сажал тот его к себе на коня и приказал выковать для княжича маленький меч. Мальчишка очень гордился своим оружием, всюду ходил с ним. Играл с боярскими детьми в битвы. Пугал дворню, когда с гиком и присвистами нападали они на развешанное сушиться белье. Мечом рубил веревки и топтал упавшие наземь мокрые порты и рубахи, представлял, будто это поверженные враги. Не его ли, Мстислава, воевода учил, что надо не ожидать, когда враг нападет, а нужно застать его врасплох. И вот теперь, когда и сила у княжича в руках, и враг, вон он, за воротами - теперь говорит совсем иное. Но разве все на свете предугадаешь? Что сказать? Как оправдаться? Но не будет слушать Мстислав никаких оправданий. Стремительно повернулся, обиженный, и выскочил за дверь.

Душно и тошно. Вышел Петр Ослядюкович вслед за Мстиславом. В сенях опахнуло холодным воздухом. Дремота ушла, как и не бывало. Только вот ноги тяжелы. Да из души сквознячок не выветрил предчувствие беды. А она как будто и ожидала помина. Наверху, на крепостной стене, как будто разом все ахнули и вслед за этим последовали бабий крик, стоны рыдания. За последнее время Петр Ослядюкович привык ко всему этому, но то, что случилось сейчас, наверное, очень страшно. Он остановил бежавшую навстречу девку, княгинину служанку:

- Что! Что там!

А служанка рыдала и не могла слова вымолвить, закрывая ладонями скривившийся рот. Воевода тряхнул ее и гневно выкрикнул:

- Что содеялось? Говори!

- Там… там… - девка задыхалась и хватала ртом воздух, - там княже Владимир…

Петр Ослядюкович не верил своим ушам. Сейчас всяко может случиться, ко всему надо быть готовым. Но причем тут княжич Владимир? Он был в Москве. А уж Москва давно пала. Как княжич за столько верст может оказаться в столице? А если он появился, чего ж тут реветь?

Он отпустил девку и побежал к Золотым воротам. Ни сердца не чуял, ни одышки. Уж как, не знает, одним духом одолел винтовую лестницу и оказался наверху, на стене. Все, кто здесь был, затаив дыхание, замерли и смотрели вниз в поле, где скучились на конях татары. А между ними спутанный веревками стоял юный княжич Владимир. Сверху не было ясно видно его лица, но фигура и стать была Владимирова. Он стоял босой. На нем не было ни шубы, ни шапки. Только рубаха и белые порты. Он стоял и, подняв голову, смотрел на владимирские стены, на осажденных, на Золотые ворота - на все это родное и любимое. Смотрел и улыбался. А татары что-то кричали, указывая плетками, то на него, то на осажденных. Сколько времени прошло, уж и не чуял воевода. Он только не мог отвести глаза от маленькой фигурки. Затем татары подъезжали и избивали княжича плетками. А он все равно стоял и смотрел на родной город. Потом повернулся к Золотым воротам, опустился на колени и перекрестился, глядя на крест надвратной церкви. Тут татары завизжали, у кого-то из них в руках сверкнула сабля, и… голова княжича упала на снег, который тотчас же покраснел от крови. Безголовое тело качнулось и рухнуло. Все это произошло так быстро, что казалось неправдоподобным.

Все кругом наполнилось еще большим стоном и плачем. Казалось, что весь город оплакивает юного княжича. Как же это страшно! Мгновенье назад стоял он живой, окидывая взглядом родной город, а теперь его нет. Уж к чему-чему, а к этому воеводе вроде не привыкать. Видел много смертей, и самому приходилось убивать. Но это в схватке, в бою, когда не видишь ничего вокруг, не осознаешь. Только сверкают мечи, и голова полна азарта. А тут… Тяжело смотреть на Агафью Ростиславовну. Ведь в мыслях давно, может быть, похоронила сына, почти смирилась, и вдруг увидела, как бы воскресшим из мертвых. Как в страшном сне все. Но не плачет княгиня, смотрит на белый платочек в руке:

- Он же белый, смотрите, белый! Жив, Володюшка! Жив!

Она растерянно оглядывает всех, плачущих и стенающих:

- Зачем вы так? Не умер княжич, не умер! Просто упал, споткнулся!

А воеводу толкает в бок запыхавшийся, растерянный дружинник:

- Мстислав с дружиной в поле выехали из Золотых ворот.

Воевода - к брустверу. И точно. Скачет на коне в развевающемся красном княжеском плаще Мстислав с небольшим отрядом. Размахивают дружинники саблями, гикают. А у воеводы сердце захолонуло, дыхание остановилось. Ведь на гибель неминуемую спешат. Заглатывает их в себя огромная копошащаяся вражеская масса. Вот проглотила, и как будто не было ни Мстислава, ни его товарищей. А на стене опять сумятица, плач. Последней каплей, что переполнила терпение Мстислава, была смерть брата перед воротами на глазах всего люда. Не выдержал княжич. И грех был бы его останавливать, подумал воевода… Да и было бы странным, если бы Мстислав равнодушно взирал на коварство поганых и если бы не распалилось его княжеское сердце. Одна кровь текла в жилах Владимира и Мстислава. И были почти ровесники, вот только разными стремлениями обуяны. Мало воевода знал Владимира, и не только оттого, что давно отвезли его в Москву, а оттого, что всегда сидел он за книгами и не влекло его, в отличие от Мстислава, военное искусство. Но вот уже обоих нет на белом свете. А Агафья Ростиславовна еще не осознала этого до конца, все комкает в руках белый платочек, но уже ничего не говорит. Застыла, будто бы в ожидании еще чего-то. Бог послал княгине страшные испытания. Третий ее сын Всеволод оказался в чистом поле, беззащитным, вне стен города. Он неторопливо шел в белой рубахе с крестом в вытянутой руке. Один одинешенек без надежды на спасение. Татары окружили его. Шли рядом, не решаясь рубить. Воевода слышал, что уважают они русского Бога и священнослужителей с крестами не трогают. Боятся, что рассердится русский Бог и покарает их за дерзость. Сверкал ярко-золотой крест в руках Всеволода и охранял его жизнь. Шел молодой князь, не ведая куда и зачем. И все-таки взял кто-то на свою душу грех, отпустил тугую тетиву… Пошатнулся Всеволод, выронил из рук крест и больше владимирцы не видели князя.

 

К оглавлению
© Алексей Варгин