Владимир Герасимов

Следы на снегу

 

Вторая часть «ЗИМНИЕ ГРОЗЫ»

ОВДОТЬЯ

 

Овдотья днями и ночами  слышала за окнами своей избенки  завывание ветра. За всю свою одинокую жизнь она привыкла слышать это завывание. Но теперь еще горше и надсаднее отзывалось оно в сердце. После проезда через деревню  разбитого князя Всеволода и после слухов о наступающих врагах, все соседи потихоньку оставили избы, уехали под  защиту стен Владимира. Больно уж страшны были рассказы о зверствах поганых. Впервые опустела деревня. Конечно, ей тоже боязно. Особенно от того, что осталась одна-одинешенька.

Каждый день бродила между брошенных изб, а их все больше и больше засыпало снегом, и она чувствовала себя, как на кладбище. А куда ей ехать? Кому она там во Владимире нужна? Шабров-то теперь, чай, и не отыщешь в огромном городе. Ни к кому не прибилась вовремя, чего уж теперь. А уж как Авдей упрашивал, умолял ехать с ними. Всхлипнула Овдотья, горький ком подступил к горлу. Но это не оттого, что локотки кусать приходиться. Вспомнила она Авдеевы глаза - горе застыло в них, да и не мудрено. Тот день, когда пропала Настенка и Авдей пришел из леса без нее, не может Овдотья вспоминать без слез. Метался он по всей деревне, стоная и рыдая. Овдотья боялась: с ума бы мужик не сошел. Отпаивала его успокоительными снадобьями, чтобы горе не так сильно терзало сердце. Да и Марфин приезд все стерегла, чтобы не враз обрушилось на нее горе. Да не устерегла.

Кто-то опередил, все выложил. Вбежала она в Овдотьеву избу, простоволосая с безумными глазами. Язык у ней отнялся. Мычала чего-то, вытаращив зрачки, и руками размахивала. Никак не могла ее Овдотья успокоить. Авдей с женой первыми ушли из деревни.

- Не могу в доме жить, все о Настенке напоминает!

Согласилась с ним Овдотья. Да и Марфа ни днем, ни ночью не спит, все ходит по дому, ищет дочку. Рвется из избы идти, тоже вроде искать. Да что толку в поисках? Несколько раз ходил Авдей с мужиками в лес. Коли бы она заблудилась, был бы прок в поисках, а ведь в полон враги увели.

- Пойдем во Владимир с нами, - умолял Авдей Овдотью. - Иванку там найдем, он поможет.

Но не пошла Овдотья, хотя все-таки надо было идти. Вот и осталась одна. А ведь они, Марфа и Авдей, были как родные.

Другие-то соседи уж не приглашали с собой, хотя все любили ее и уважали, но шли-то сами в неизвестность, кому старуха в обузу нужна. Так потихоньку и дожила, когда последняя семья погрузила на повозку свои пожитки и тоже отправилась в путь. Зашли к Овдотье попрощаться и тоже советовали уезжать. Ничего им не сказала она, только обняла со слезами да перекрестила. На чем ей ехать-то? Лошади у ней нет. Да и какая разница, где помирать. Годков-то в избытке. Немного, поди Господь-то отмерил. А коль пожить еще нужно, проживет до весны. А потом до лета. Много ей не надо. Лепешечку с водицей на день и хватит.

Да потом и попривыкла.  Потянулись дни и ночи, друг на друга похожие. Не успеет развиднеться - глядь, а уж вскоре и смеркается. А ночи зимние долгие, конца-края не видать. Уж больно одиночество-то томило. Раньше к Марфе сходит и побает, да на дочку ее полюбуется, и сердце отмякнет. Вот ведь за всю жизнь не пришлось Овдотье семьей обзавестись. И прошла жизнь, как день красный, наступили сумерки, и осталась она перед ночью темной одна-одинешенька. Вот ведь помрет н некому обмыть тело, некому во гроб будет по-христиански положить. Вот ведь до чего дожить пришлось.

А метель все воет и воет за окнами. Прилегла старуха на лавку, подоткнула под голову шобонье. Уснуть бы да сон-то не идет. Думка все одна в голове и воспоминания все те же. Порой они плавно переходят в доему. Тогда глаза затуманиваются, и образы принимают почти что явственные черты, кажется, будто разговариваешь с кем-то. И живой человеческий голос радует сердце. И как будто бы все как раньше… Уж сколько всяких вражьих набегов пережито за целую-то жизнь. Но поболят, поболят раны,  да и затягиваются. А тут…

Но вот однажды показалось ей среди воя вечерней пурги вроде человечьи голоса да конское ржание. Вначале отмахнулась, что ни причудится в одиночестве-то. А сама все же прислушивалась, уж больно хотелось, чтобы и впрямь кто-то посетил ее, забытую и заброшенную, чтобы поговорить с кем-либо. А ведь и точно кто-то по деревне разъезжает. Набросила Овдотья зипунишко да и в дверь выглянула. На воле-то пурга уж приутихла, и видит старуха: от избы к избе пяток всадников катят. Да уж от ее избы-то отъехали. Собралась она с силушкой и крикнула:

- Эй, люди добрые-е!

Если бы пурга не кончилась, потонул бы в круговерти ее слабый голос. А тут крайний всадник оглянулся и что-то крикнул передним, и они быстро повернули назад, покрикивая и взвизгивая. Вот ближе и ближе они в еще незагустелых сумерках, и поняла тут Овдотья, что дала маху: не наши это были всадники, не русские. Захлопнула было старуха дверь, заметалась по избе. А куда схорониться, найдут все равно.

Дверь нараспашку, и с клубами пара ввалились в избу, принеся с собой какой-то чужой запах, пришлые. Один подскочил к страрой, захохотал, приседая и передразнивая ее: «Эй!»  Но это у него тоже выходило по-чужому гортанно. Другой подошел сзади, содрал с Овдотьи зипун, плат с головы и стал внимательно рассматривать все это. Остальные уже шарили по углам.

Овдотья с места не могла сдвинуться от страха и только бормотала:

- Господи, Боже, спаси, помоги…

Тому, кто стоял перед ней, видимо, не интересны были вещи. Ему нравилось потешаться над старухой. Он приседал, хлопал руками по своим ляжкам и продолжал передразнивать:

- Паси, паси, моги, моги…

Набравши незамысловатого Овдотьиного барахла, они начали тараторить на своем языке, показывая на старуху, видимо, решая ее судьбу.

А тот, что дразнил Овдотью, с хохотом проводил ладонью по горлу, давая понять Овдотье, что они ее убьют.

Ну что ж, подумала она, прими Господи душу мою, может быть это и к лучшему.

Но тут один из монголов обнаружил кладовку, где у Овдотьи хранились травы, снадобья, настойки, показал все это своим товарищам, и они еще громче залопотали. Травы пробовали на зуб, открывали посудины и нюхали содержимое. Потом все это бережно собрали в мешочек. Тот, что потешался над старухой, велел ей вместе с ними выходить из избы.

Наверное, на улице убивать будут, подумала Овдотья, а уж лучше бы здесь. И она решительно села на лавку, мол, здесь кончайте. Тот, кто дразнил, взвизгнул уже от ярости, вытащил из-за голенища плетку и ударил Овдотью несколько раз по лицу и, крича, начал выталкивать ее на улицу.

Задохнувшись от боли, она выполнила его требование и поплелась. А он орал и толкал ее коленкой и руками в спину. Они затащили Овдотью на лошадиную холку и прикрутили ее ремнями. Овдотьины ноги свешивались с одной стороны, а голова с другой.

Монгол запрыгнул на эту лошадь, огрел ее плеткой и она потряслась, вскидывая Овдотью вверх-вниз. От этой тряски резкая боль вступила в спинной хребет, и Овдотья лишилась памяти.

Уж невзвидела она, сколько времени прошло. Очнулась оттого, что кто-то хлестал ее по щекам. Пахло дымом, и все кругом было в каком-то сизом мареве. Напротив ее сидела на корточках узкоглазая бабенка,растрепанная, красная. Она-то и била усердно Овдотью и еще брызгала в лицо водой. Овдотья поняла, что находится в каком-то жилище, а вот в каком - никак разглядеть не могла. Увидев, что русская очнулась, узкоглазая баба перестала хлестать ее по щекам, а взвизгнула и закричала, будто кого-то подзывая:

- Жебэ! Жебэ!

Тут же рядом с ней оказался мужик, вроде не так уж и старый, но лицо желтое, морщинистое, как моченое яблоко. Он, вытаращив глаза, уставился на Овдотью. Ломая язык, заговорил на каком-то подобии русской речи:

- Ты долзен благодарно Бату, любит Бату и говорит  правда.

Овдотья не понимала, что этот похожий на желтую жабу человек хочет от нее. Спина ее все еще болела, щеки горели от пощечин. Что за любовь требуют от нее, что за правду. Она было прикрыла глаза, но жаба стал бить ее по щекам.

 - Отвяжись от меня, окаянный! - разозлилась Овдотья и оттолкнула его. Монгол завизжал и начал плеткой охаживать русскую.

- Чего тебе от меня надо, сыть ты поганая?! - закричала Овдатья, закрываясь рукой от плетки.

- Ты любит? Бату! Служит Бату!

- Стара я для любви-то! Да и не нужен ты мне, лягушка ненавистная!

- Я Джубэ! Бату велел оказать, кто ты такой. Ты умей колдовать, заговаривать? Да!

Тут Овдотья решила его напугать, чтобы отвязался. Она свела брови, сжала губы, и со зловещим лицом протянула руку к монголу:

- Могу колдовать! Могу! Захочу и заколдую тебя, превращу в лягушку!

Монгол в страхе взвизгнул, отпрянул от нее.

- Вот визглячья натура, чуть что визжат, - пробормотала Овдотья. Монгол оправился от первого страха и тоже захотел напугать русскую:

- Бату велик! Он царь всех колдунов. Бату захотел, и ты селовал его туфель.

- Да наплевала! - Овдотья подумала, что не надо им поддаваться. - Провались ты со своим патом!

- Бату сделай тебе вжик-вжик! - монгол быстро провел ладонью по горлу. - И сталух ушла в сарство тени.

- Да уж один хотел убить, да не вышло! - Овдотья остервенело плюнула. - Провались ты на месте, ирод.

Плевок этот попал монголу на туфлю. Тот опять звизгнул, как-то отчаянно и дребезжаще, скинул обувь с ноги и бросил прямо в костер, горевший посередине этого странного жилища.

Овдотья усмехнулась про себя, струсил, пакостник, и почувствовала себя легко и спокойно. А монгол уже боялся снова пускать в ход плеть. Испуганно жалась к костру и узкоглазая баба. Похожий на жабу вдруг изменился, лицо его стало приторным, глаза превратилась совсем в щелочки.

- Джубе не хотел селдить сталух, Джубе хотел говолить. У Бату много колдунов и шаманов. Сталух мозет быть главной колдуньей у туфли Бату.

- Да насрала я на его туфлю! - Овдотья решила не отступать, хотя страх до конца не ушел из ее сердца.

- Сталух-плохой колдунья! - закричал опять монгол, выпуча от гнева глаза, но в то же время, отодвигаясь от Овдотьи, - Бату сделай свободно сталух, если помозес. Бату холосый!

Лицо Джубе снова стало приторным.

Овдотья поняла, что Бату их начальник и ему что-то нужно от нее. Хотя, что она могла сделать, пока трудно понять.

- Коли у твоего пата много колдунов, пошто я-то надобна? - спросила она.

Джубе, видя, что старуха больше не сердится, снова пододвинулся к ней:

- Бату самый великий царь и колдун.

- Ну, так тем боле.

- Бату пока непослусны лудские духи, но он их поколит, ты долзен помось.

Хотела Овдотья сказать, что никаких духов не знает и что один Господь только властен над всеми, но подумала, пока переждать с таким признанием и только с загадочной улыбкой молчала. А монгол продолжал ее уговаривать:

- Ты сталый сталух. Бату сделает тебя молодой и кто-нибудь возьмет тебя в жены. Бату все мозет.

Овдотья рассмеялась, ей даже захотелось пошутить:

- А уж не ты ли возьмешь меня в жены, сморчок поганый!

Последних слов Джубе не понял, и гордо взглянул на Овдотью:

- У Джубе будет много всяких богатств: и коней, и рабов, и жен, и много воинов. Джубе тоже станет коназом!

Его тощая шея выглядывала из-под сального, грязного халата. Ему очень хотелось верить, что все это у него будет.  Долгое время после того, как московский княжич Владимир чуть не сбежал из-под пригляда Джубе и за то, что не выведал у мальчишек тайный ход в Ульдемирскую крепость, Бату не пускал старика под свои светлые очи. Да и сам Джубе прятался, ему не хотелось, чтобы хан вспоминал о нем, потому что ничего доброго это не сулило. Но, слава богу Сульдэ, Ульдемир взят и много-много богатств пополнило ханскую казну. Только вот не по душе было Бату, что ульдемирский князь Юрий улизнул от плена.

Много русских воевод и бояр пытал Бату. Пытал и Джубе, и вот один толстый от боли боярин из военного Юрьего Совета признался ему, что великий князь уехал еще до штурма в Ярославль и там будет собирать войско на помощь Ульдемиру. Обрадовался Джубе таким сведениям и понял, что его солнце опять вернулось на небо. Он притащил боярина к хану и бросил к его ногам.

Смилостивился Бату к Джубе и дал ему задание. Поведали хану его шаманы, что есть среди русских такие сильные колдуны, которые могут даже на далекое расстояние заколдовать кого-либо и заставить его сделать все, что захочешь. Только для этого надо иметь вещь, которую постоянно носил тот человек. И рад был этому Бату, и разгневался одновременно, почему раньше не сказали шаманы  эту новость, до штурма Ульдемира. Где теперь найти вещи князя? Вся добыча ульдемирская смешалась. Где тут княжеские вещи, разве разберешь.

В гневе казнил Бату для острастки пару шаманов. А Джубе хан велел найти такого колдуна или колдунью из русских, чтобы можно было заставить князя покорно придти в плен без войска и сдаться. А для того, чтобы разыскать какую-нибудь княжескую вещь допустил его в походное хранилище добычи. Это Джубе очень понравилось. Много попрятал всякой мелочи по карманам: сгодиться. И вот в одном мече пленник-боярин признал княжескую вещь. Правда, Джубе не совсем ему поверил, слишком уж торопливо (лишь бы не пытали) показал он на этот меч, в страхе прикрыв глаза. Принес Джубе этот меч великому хану. Тот осмотрел его, поцокал языком и сказал, что если этот меч не поможет приворожить князя Юрия, то Бату собственноручно отрубит им голову Джубе.

Теперь нужно было искать или колдуна, или колдунью. Джубе велел всем разведчикам высматривать в русских селениях таких людей. А узнать их можно по снадобьям и травам, которые у них хранятся. И вот вчера приволокли ему эту старуху, растрепанную, тощую, страшную.

Джубе сразу понял, что это то, что надо. А увидев ее непокорность, убедился в этом еще более. А уж, когда она плюнула на его туфлю и глаза ее засверкали от ярости, он решил, что колдунья она очень сильная. И хорошо, что вовремя сжег обувь, а то бы она его обязательно испортила. Злить старуху не надо, и в этом случае нужна не плетка, а ласка.  Конечно, старой должно понравиться, что Бату сделает ее молодой, ну а если она Джубе придется по сердцу, отчего же взять ее в жены, хотя иметь жену-колдунью дело опасное…

И он снова взялся за уговоры, ведь помощь ее нужна добровольная, ведь только тогда все получится.

- Ты долзен послусна Бату. Пресветлый хан будет говорить с тобой. Ты будь покорна воли Бату.

- Пошто я надобна твоему пату? - недоумевала Овдотья.

- Пресветлый хан будет говолить, а ты будес отвечать много-много, - затараторил с еще большей пылкостью Джубе, видя, что старуха успокоилась и не противится их разговору. Джубе понимал, что сразу тащить колдунью к хану нельзя, пока она еще озлобленна. Вдруг плюнет на хана, как на него, Джубе. Тогда конец и старухе, и ему самому. Хан может в гневе отрубить и его голову. Поэтому злить ее не следует. А надо и накормить ее досыта, и пообещать хорошую жизнь, если она поможет хану приворожить князя Юрия.

Сам говорить об этом старухе он пока не решился. Вдруг сразу откажется, а потом и заупрямится. Это у русских в крови. Но как только Бату взглянет на нее своими проницательными глазами, так сразу она окажется в его власти. Но на всякий случай по пути к ханской юрте ее надо провести между двух костров. После этого она временно потеряет свою колдовскую силу, и это поможет пресветлому покорить ее.

Овдотье было непонятно для чего держат ее у поганых. Она уже примирилась с тем, что жизнь подошла к краю, и вот-вот выволокут ее из этого пропахшего дымом и кожей странного жилища и убьют. Но вот уже прошло два дня, но ничего плохого не происходит. Наоборот узкоглазая баба улыбается ей, скаля зубы, кланяется, когда подает блюдо с едой. А на блюде всегда жирное духовитое мясо, какого она давно не едала.

И еще поят ее каким-то странным молоком, вроде не коровьим и не козьим. Но оно вкусное. Когда она спросила у монгола Джубе, что это за молоко, и тот ответил, что кобылячье, Овдотью чуть не вырвало. Про мясо спрашивать и не стала, вдруг тоже что-нибудь эдакое… А что-то ведь есть надо. Путной еды у этих нехристей видимо не имеется.

Однажды Джубе пришел веселый и даже приодетый. Вместо вонючей овчинной шубейки и лоснящегося от жира халата под ней, на нем красовалась богатая шуба, чуть ли не княжеские сапоги и такая же шапка. Стащил где-нибудь в разоренном Владимире, с болью в сердце подумала Овдотья, поди с убитого боярина снял.

За Джубе с торжественным видом шествовала баба-монголка и несла какую-то одежку. Джубе взял из рук бабы эту одежку и протянул Овдотье:

- Ты долзен одетой! Ты долзен рада. Бату будет проверить твой колдовство. Пресветлый хосет милость тебе. Ты долзен селовать туфли Бату и быть покорна.

- Да чего пату твоему надобно от меня не уразумею я никак, скажи ты мне на милость, - говорила Овдотья, разглядывая одежку. Все было чистое, из богатых тканей. И снова Овдотьино сердце сжалось. Тоже-поди с кого-то сняли, вражины.

А монгол продолжал напевать:

- Ты долзен одевать эта одезда и послусна быть голосу  пресветлого хана. Бату хотел видеть твое лицо. Ты долзен показать хану, что ты умей в колдовстве.

Овдотья усмехнулась:

- А твой пату не опасается, что я превращу его в лягушку.

У Джубе от гнева глаза чуть не выскочили из орбит. Он хватал ртом воздух. Выхватил свою плетку и несколько раз со свистом ударил по земляному полу. Бить старуху не решился: и боязно, да и жалко шубу, которую придется сжигать, если вдруг эта дурная баба плюнет на нее.

- Я сказу Бату твой делзость. Батy не будет имел милость. Пресветлый хан велик. Твой колдоство не стластно ему. Ты сам сталух длозы и бойся. Бату - бог на земле.  Только Сульдэ его сильнее.

Призакрыла Овдотья глаза. Что же ей делать? Идти или не идти к этому пату, которого так расхваливает монгол. Все равно ведь силой притащут, если уж этот хан захотел. Да и не красна девица она, что ей опасаться. Все равно, где умирать.  Зато уж посмотрит этого пата да проклянет его на прощания, для их же страха. Пусть думают, что она колдунья. И стала Овдотья одеваться, успокоив этим Джубе.

…Когда она подходила к огромной белой юрте, поняла, что в ней и сидит их главный монгольский князь. Джубе и сопровождающие ее два воина с мечами, зачем-то заставили ее прийти несколько раз между двух огромных костров, и лишь тогда подвели к входу в белую юрту.

Наверху на шесте трепетал флаг с желтым драконом. У  входа стояли два воина с мечами наголо. Джубе нырнул внутрь юрты, приподняв полог двери. Вскоре он вынырнул назад и стал нашептывать Овдотье:

- Самый светлый и великий из всех  коназов приказал вводить тебя, сталух. Бату не любит нехолосых слов и плевков. Нунеры Бату будут изрубить тебя мелко-мелко и кидать собакам.

Входить в эту дверь было неудобно. Овдотья приподняла войлочный полог и на четвереньках пролезла в юрту. Тут было тепло и светло от большого костра и факелов. Все сидящие на больших коврах были богато одеты. Все их взоры были обращены к монголу на красиво отделанной низкой скамейке, не старому, в огромных пузырчатых штанах, в красных туфлях. На голове у него была круглая шапочка ярко-желтого цвета. Бороденка, как у всех монголов, реденькая, почти у подбородка сходящая на нет. Около него больше, чем у других, стояло воинов со щитами и мечами, готовых в любую минуту прикрыть хозяина.

Наверное, это и есть тот самый пат, подумала Овдотья. А тот как раз что-то гортанно крикнул, указав на неё.

- Чего надоть? - спросила она, не поняв его и, пытаясь приподняться на ноги. Но ей это не дали. Наоборот повалили на ковер под ногами и прижали ее лбом к полу. Продержав так немного, отпустили. И тут она над ухом услышала чистую  русскую речь:

- Пресветлый спрашивает, кто ты такая старуха?

Она приподняла голову и увидела тоже богато одетого мужчину без оружия, но ликом русского, с длинными волосами.

- Да Овдотьей кличут с рождения.

Русский перевел ответ хану.

- Говорят - ты большая колдунья?

Овдотье не хотелось врать своему и она простодушно ответила:

- Да кака колдунья. Лекарка я. Травы собирала, настойки от разных хворей делала, натирания всякие, шабров своих пользовала.

Переводчик был хмур, смотрел на неё без интереса и участия.

- Ты должна говорить правду. Пресветлый хан не любит, когда ему лгут.

- Чего им надо-то, мил человек? Вот Жаба говорил, что этот пат сам колдун из колдунов.

Овдотья оглянулась, думая увидеть старика-монгола, но его не было в юрте. А русский переводчик вдруг упал на колени и приложился лбом к ковру:

- Да, великий Бату все может. Он Бог на земле, величайший из величайших!

Это поразило Овдотью:

- Ты чего перед басурманином лоб-то бьёшь? Чай сам-то православный? Бог-то один в небесах. Чего поганина-то хвалишь?

Переводчик пересказал это хану. Тот взвизгнул и что-то прокричал, потрясая рукой. Русский опять отрешенно взглянул на Овдотью:

- Если ты будешь так говорить в присутствие величайшего, то тебя посадят задом  на раскаленную сковороду.

- Ох ты, батюшки! - испуганно вскричала старуха. - Я же тебе это сказала не для передачи.

Но переводчик, как бы не слыша ее, требовательно прокричал:

- Признавайся, ты колдунья!

- Да чего я могу-то? Ну боль заговорить, ну сон нагнать, и всего-то…

Длинноволосый перевел это.

Хан  оживился, и что-то приказал стоящим с ним рядом слугам. Один из них принес накрытый тканью поднос, на котором бугрилось подобное нескольким тыквам. Переводчик снял с подноса ткань, и Овдотья закричала от ужаса. У нее аж в глазах потемнело. На подносе лежали три отрубленные мужские головы, а одна среди них юношеская, почти мальчишеская. Они были связаны просунутой сквозь уши веревкой.

Переводчик без сострадания, спокойно продолжал говорить, как будто ударял по Овдотье палкой:

- Это сыновья владимирского князя Юрия - Всеволод, Мстислав и Владимир. Но в этом ожерелье не хватает главной головы, самого князя Юрия. Ты должна помочь и заставить князя Юрия придти и сдаться без боя, заколдовав его на расстоянии. Вот тогда-то ожерелье будет полное…

И переводчик усмехнулся. Овдотью всю передернуло. Она плюнула длинноволосому прямо в лицо:

- Иуда ты поганая. Ты хуже этих басурманских жаб! Чтоб земля тебя поглотила!

И старуха кинулась к переводчику, чтобы выдрать ему бесстыжие глаза.

Но в это время кто-то саблей плашмя ударил ее по голове и она упала, оглушенная.

 

К оглавлению
© Алексей Варгин