Владимир Герасимов

Рассказы

 

ВСАДНИКИ

 

     Голубое-голубое небо врывается в открытое окно. Так и хочется подняться туда, ввысь…

На койке у окна сидит мальчишка лет четырнадцати. Облокотился о подоконник. На нем не застегнутая полосатая больничная пижама. Ноги закутаны одеялом. Симпатичное круглое лицо. Задумчивые большие глаза. Волосы русые. Непослушный чуб торчит смешно, задиристо.

У койки инвалидная коляска с большими передними и маленькими задними колесами.

Мальчишка смотрит в окно, вдаль. А там с высоты второго этажа, за городским парком с детскими аттракционами, поблескивает, искрится на солнце река. Далее голубеют нечеткие в дымке леса.

Дверь открывается. В палатку стремительно входит медсестра. Невысокая. Из-под шапочки виднеются рыжеватые волосы. Губы ярко накрашены. Глаза тоже кажутся неестественными. Каблучки туфель громко и отрывисто стучат по полу. В руке у нее таз:

- Кружалов, парафин снимать пора.

Она откидывает у мальчишки одеяло, разворачивает шелестящую полиэтиленовую пленку, вытаскивает и выбрасывает в таз уже отвердевшие напарафиненные тряпки. Собирает раскрошившийся парафин. Легонько массирует распаренные красные ноги мальчишки.

Сделав свое дело, медсестра поворачивается, чтобы уйти, затем приостанавливается, как бы о чем-то вспоминая. Опускает руку в карман халата и вынимает письмо:

- Это тебе, Кружалов.

Она исчезает, оставив после себя сильный запах духов. Мальчик с нетерпением взялся за письмо. На конверте нет обратного адреса. Почерк крупный, незнакомый:

"Здравствуй, Игорь! Это письмо тебя, наверное, очень удивит. Пишет тебе совершенно незнакомый человек. Я и сама себе удивляюсь. Писать письма не особая охотница. Не представляюсь, потому что не знаю, как это будет выглядеть. Одним словом, это письмо сплошные тайны. Вот пишу и смотрю в окно. Небо голубое-голубое, и рябина в палисаднике пышная и ветвистая. Кажется, что вот-вот она взлетит в небо. Чудо, да? Мне кажется, что ты любишь мечтать. Я вот всегда мечтала и о том, чтобы стать легкой птицей, и о том, чтобы вокруг меня были только добрые люди. Кое-что сбывалось, а что-то и нет. Но я не огорчаюсь. Самое главное быть в хорошем духе. И жизнь у каждого своя по его настроению.

Наверное, если уж взялась за письмо, надо писать много и умно, но я не умею. Извини за сумбурность".

Игорь несколько раз перечитал письмо. Повертел в руках. На лице у него недоумение, а потом появляется улыбка.

Он как бы  новым взглядом окидывает палату. Как светло вокруг! Пыль кружится в солнечном луче. Бабочка-лимонница мелькает желтым пятном от стен к окну, от окна к двери и никак не может найти себе пристанища.

Игорю тошно в комнате. Он подкатывает ближе к койке коляску, быстро надевает брюки. Подтягивается на руках и перебрасывает недвижные ноги через подлокотник. Удобно усаживается в кресло и, крутанув руками колеса, вылетает в коридор.

Там темно. У стен огромные слоноподобные шкафы. В коридоре пусто. За столом дежурной медсестры никого. Игорь подъехал к девчачьей палате. Дверь слегка приоткрыта. Слышались голоса девчонок. Игорь толкнул легонько дверь, но она распахнулась до конца, при этом противно скрипнув. Он дернулся, хотел отъехать, но задние колесики застопорились и он стоял у всех на виду, смущенный и покрасневший.

- Тебе чего, Кружалов? - крикнула насмешливо толстенькая Светка Болшева. - Соскучился?

Она костылем толкнула дверь в обратную сторону. Дверь захлопнулась, и слышен был дружный девчачий смех.

Игорь помчался по коридору к лифту. Когда заезжал туда, услышал сердитый голос медсестры Риммы Яковлевны.

- Кружалов, ты куда? Это после парафина-то!

Внизу Игорь съехал по голому накату в санаторный двор. Там быстрее к кустам и затаился в них. Вокруг цвиркали кузнечики и заливались вовсю птицы. По ветру летали парашютики одуванчиков. Вдруг Игорь услышал чье-то прерывистое дыхание. Он вздрогнул. Рядом стоял грязно-серый санаторный пес Атаман, взъерошенный с репьем в ухе. Выпирающие собачьи ребра ходили туда-сюда в такт дыханию.

- Эх, Атаманчик, ничего я тебе не взял. Не знал, что мы встретимся. Ты голодный, да?

Пес облизнулся, переступил с ноги на ногу и завилял хвостом.

- Не знаешь, кто из девчонок письмо мне написал? Через городскую почту послали. На конверте штемпель. Будто я не догадаюсь. А здорово! Мне еще никто писем не писал. Эх, я бы сейчас сделал такое-эдакое! Думаешь, слабо!

Игорь быстро завращал руками колеса и помчался к воротам. Они были не закрыты. Атаман увязался, было, за мальчишкой, но, видя, что тот не собирается возвращаться на территорию санатория, изумленно застыл, и даже коротко гавкнул, как бы желая образумить его. Но Игорь катил по тротуару в своей полосатой пижаме, бешено крутя руками ободы на колесах. Прохожие удивленно оглядывались на него. А по мостовой, обдавая пылью, гремели самосвалы, шуршали легковички, словно жуки проносились мотоциклы.

От тротуара ответвлялась узенькая дорожка в небольшой зеленый скверик. Игорь решил отдохнуть и пристроился к одной из скамеек. Здесь сидел старичок с седыми отвисшими усами, на манер запорожцев и читал газету. Ворот его рубашки был расстегнут. Порой он складывал газету и отмахивался ею. Он произнес:

- Морит. Непременно дождь будет.

И дождь начался неожиданно. Ветер погнал по асфальту бумажки, сухие листья, клубы пыли, взъерошил волосы у Игоря, рванул газету из рук старика. Тот сложил ее и удовлетворенно хмыкнул:

- Сейчас начнется.

Игорь удивился, что тот не убегал под деревья и даже не накрылся хотя бы газетой.

Сначала дождь моросил, но затем в одно мгновение, будто прервав какую-то преграду, помчался сплошной стеной ливня. Игорь ловил ртом воздух, но была сплошная вода, как будто он окунулся в реку…

Дождь кончился так же неожиданно, как  и начался. Игоря сразу же охватило теплом. Это солнце, найдя в уползающей туче окошечко, выбросило оттуда свои лучи. Старичок улыбался, глядя на совершенно вымокшего мальчишку. Игорь тоже не смог сдержать улыбки, видя блином повисшую шляпу на старике. Тот выжимал полу у рубашки:

- Прекрасный дождь! Что вымок - не беда. Солнце сейчас горячее, быстро высушит. Ты откуда? - кивнул старик в сторону санатория и хитро подмигнул. - Сбежал?

Игорь замялся.

- Да, понимаю тебя. Сам часто по больницам валяюсь. Иногда так хочется сбежать.

 

Та же палата. На кровати со сбитым одеялом - мальчишка, ровесник Игоря. Одна нога его лежит на койке, другая опущена вниз. Он ею покачивает в такт музыки, которая доносится из маленького транзистора.

Игорь сидит в своей кровати, голый до пояса. Пижама и брюки сушатся на кроватной спинке.

В палату ворвалась разъяренная Римма Яковлевна. Губы ее дрожали, шапочка сбилась на сторону, глаза опустились, в голосе прорывалось взвизгивание:

- Ты что же это, в тюрьму меня хочешь засадить! Ишь, погулять захотел! Свинья!

Она рывком толкнула коляску от кровати. Сорвала со спинки кровати и бросила в коляску брюки и пижаму. Она продолжала буйствовать:

- Не увидишь как своих ушей ни каталки, ни штанов!

- А вам только в зоопарке работать… - вырвалось у Игоря.

- Поговори у меня еще, хулиган!

Сосед Игоря по палате Котька привстал со своей койки, отложив в сторону транзистор. Плечистый мальчишка. Некрасивое лицо: тонкие губы, широкий нос, маленькие глаза.

- Ну, ты даешь! Че, Римму-то злишь?

- А что она обзывается?

- Да тут любой озвереет. Я тоже возьму да в киношку сбегу. Думаешь, меня по головке погладят?

Игорь молчал.

- В санатории только и разговоров о твоем побеге. Говорят даже, что машиной сбило. Вон, видишь, в дверь то один, то другой заглядывает.

Игорь видел, что дверь то и дело поскрипывала и приоткрывалась, и из-за нее высовывались любопытные мордочки.

- Кыш, малявки! - стучал Котька по полу костылем.

Игорю никому ничего не хотелось объяснять. Он опять взял в руки письмо, перечитал и вспомнил, что случилось два дня назад.

Игорь и еще один обитатель их палаты, Сеня Лавров, толстый добродушный мальчишка с всегда задумчивыми глазами, сидел в вестибюле перед телевизором. Там шел какой-то концерт. Но Игорь смотрел украдкой на незнакомую девочку. Откуда она? Тоже в пижаме. На губах легкая улыбка. Сидела она на фоне солнечного окна. Казалось, что девчонка насквозь пронизана солнцем. Особенно пышные прозрачные волосы.

Сеня заметил взгляд Игоря, наклонился к нему:

- Это новенькая, Катя Светлова.

Бывает же так, что фамилия так похожа на человека.

 

Снова палата. Оглядываясь, как бы не заметил Котька, Игорь смотрел на свое отражение в оконном стекле. Оно не совсем четкое. Игорь долго двигает створку окна, пока не достигает ее наилучшего положения. Нельзя сказать, что он, Игорь, некрасивый. Правильный нос, полные губы. Правда, уши слишком оттопырены, да волосы непокорные, не ложатся аккуратными волнами, а торчат впереди в разные стороны. Игорь старательно разглаживает их, но его усилия тщетны. В досаде он оттолкнул оконную створку и окно со стуком захлопывается.

На стук откликнулся Котька:

- Ты че бесишься? Окно разобьешь, тебя вообще в изолятор запрут. Римме от этого хуже не будет.

- Да я случайно, - пробормотал Игорь, радуясь, что Котька не понял причины этой выходки. Тот на некоторое время затих, потом вдруг захохотал и поднял над головой какую-то бумажку:

- Сенька-то стихи сочиняет. Послушай!

"Я достал из сугроба подснежник.

Был он зеркалом чувств моих нежных…"

 

- Новый Пушкин выискался! - противно хихикал Котька, схватив другую бумажку:

"Просто так у березки хочу постоять,

Ее белые косы, волнуясь обнять…"

 

- Ну, надо же, какой нахал? - и он снова взглянул на Игоря. У того все лицо пылало, и выглядел он убитым и растерянным.

- Где ты это взял? - только и смог прошептать Игорь.

- Утром тетя Ганя меняла простыни, а у Сеньки под подушкой эти листочки были. Она их на тумбочку положила. Я думал записки любовные…

- Дурак ты! - выкрикнул Игорь. - Это только подлецы чужое читают!

- А ты-то че волнуешься? - прищурил насмешливо глаза Котька. - Если бы твои были, другое дело. На, почитай!

Он скатал листочки в комок и метнул их прямо Игорю в руки, добавив:

- Ненавижу стихи, эту лабуду. Слюнявость какая-то. Надо волю воспитывать, силу накачивать.

Котька подтянулся на руках, шумно дыша. Потом начал молотить воздух кулаками и локтями:

- Это блоки от нападения. Вот этим надо заниматься, а не стихами. Никто не тронет… Я мечтаю вот таким бичом стать…

Он показал Игорю цветную фотографию мускулистого человека:

- Сегодня достал. Это Шварцнеггер.

 

Палата. За окном темно. Горит лампочка под потолком в мутном матовом плафоне. Мальчишки в кроватях. Котька уже спит, Сеня читает книгу, Игорь просто лежит и смотрит на потолок. Это занятие ему нравится с самого детства, потому что часто лежит подолгу в гипсе до самой груди. И тогда самое лучшее развлечение из хаотичных трещин, полосок, выпуклостей на потолке составлять различные картины, фигуры. Это как облака на небе похожи на всяких животных и различных великанов. Надо порой напрячь фантазию, а порой и без этого можно обойтись.

И тут вошла нянечка тетя Ганя, пожилая женщина. Она в халате без косынки. В седых волосах гребень. Лицо морщинистое, нос картошкой. Глаза не видны, только два выреза, как будто такие же морщины, как и другие. Она притворно-суровым голосом произнесла:

- Это что такое? Везде отбой, а у вас свет горит.

Она щелкнула выключателем и, шлепая тапками, вышла.

В палате стало темно, только луна на противоположной от окна стене отражалась еле видимым квадратиком. Сеня юркнул под одеяло, как мышка, недовольно проворчав:

- Дочитать не дадут… На самом интересном месте…

Игорь вспомнил про сегодняшнюю перебранку с Котькой:

- Сень, слышь-ка, Котька у тебя мои стихи нашел, - зашептал он, боясь, как бы не проснулся Котька. - Ты что, переписал их?

- Да, мне понравилось… - смутился Сеня, а затем в полный голос сказал, обращаясь к спящему Котьке. - А гаду этому я завтра морду набью, ни какое карате ему не поможет. Как его паршивый приемничек, так не тронь, а сам лазает везде.

- Сеньк, а ты много стихов наизусть знаешь?

- Да нет. Вот в одной книжке вычитал. Послушай:

 

"Ах вы, лошади брошенные

Позабытые лошади…

Век уплыл под копытами -

Вам ли быть позабытыми…

Ведь должны быть от топота

Облака перетоптаны…" 3

 

3.  Автор стихотворения Татьяна Олейникова

Игорь представляет: по огромному полю мчатся сотни лошадей. За ними клубится пыль. И вот лошади отрываются от земли и мчатся по белым облакам, взрыхляя их тягучую массу, как снег. Там, где облака обрываются в бездонную синеву, лошади не останавливаются, а как птицы перелетают и мчатся дальше. Одна из лошадей спускается с облака и скачет к нему… Игорь видит себя маленьким. Вокруг уже не поле, а давно забытый палисадник деревенского дома, где он жил в детстве. Он тогда еще ходил. Малыш бежит к калитке, к которой подошла лошадь, дотягивается до щеколды и приоткрывает скрипящую и недовольную калитку. А лошадь с грустными глазами и белым пятном на лбу тянется к нему. Малыш протягивает ей ладони, в которых хлеб и яблоки. А она наклоняет свою голову низко-низко и благодушно фырчит.

 

Воспоминание Игоря: жаркий душный день. Малыш лежит в комнате на кровати и не может ни сесть, ни встать. Его ноги не двигаются. Подле него сидит мать, накинув на плечи полушалок. А ему жарко, очень жарко… По оконному стеклу скатываются дождевые капли. Из окна видна закрытая калитка. А у калитки опять та же лошадь. Малыш рукой скидывает одеяло, хочет встать и побежать во двор накормить лошадь. Только ноги не слушаются.

 

Прошло три дня. В палату вбежала Татьяна Абрамовна, воспитательница детского отделения, высокая сутулая женщина, средних лет, обвешанная как елка бусами, сережками и прочим. Увидев  всех обитателей палаты на месте, она радостно затараторила:

- Все до одного в вестибюль. Быстро! Быстро!

- А Кружалов тоже может? - спросил Сеня, покосившись на Римму Яковлевну, которая собирала у них градусники.

- А почему же не может? - встряхнула головой Татьяна Абрамовна, от чего запрыгали сережки в ее ушах, серебристые бесформенные висюльки. - Вон там коляска в коридоре, вези ее.

Сеня довольный заспешил к двери, но дорогу ему загородила Римма Яковлевна.

- Погоди! - ее голос был твердым и строгим. - Кружалову нельзя, он наказан.

- Да вы что, милая моя! - подняла брови Татьяна Абрамовна. - Мне мероприятие срывать из-за вашего упрямства?

- Замолчите! - визгливо закричала Римма Яковлевна. - Думайте, что говорите при детях!

- Спокойно, голубушки, спокойно… - в дверях стоял Петр Миронович, главврач отделения, плотный мужчина, лет сорока - пятидесяти, густобровый, черноглазый с ямочками на подбородке, с маленькими аккуратными усиками. - Что вы детей пугаете?

Воспитательница отчаянно махнула рукой:

- Мне не до дипломатии. Я вся избегалась. Из общества "Знание" лектор приезжает, а я и десяти человек никак не соберу. Кто оперированный, кто еще какой… Хоть малышей четырехлетних рассаживай.

- Ну, в таком случае нужно разрешить Игорю, - и он посмотрел на Римму Яковлевну. - Как, вы не против?

У той дрогнули губы, но она холодно произнесла:

- Как хотите.

 

Вестибюль. Татьяна Абрамовна рассаживает детей. Самых старших выдвинули в первые ряды. Котька занял сразу несколько стульев. Ближние - костылями, а еще один - подставил под ноги и развалился как барин.

- Это еще что такое! - закричала Татьяна Абрамовна. - Ты мне весь ряд портишь. Сядь нормально, я около девочек посажу.

- Вот еще! - возмутился Котька, - нужны мне бабы!

- Ну что ты за человек, Петров! - распалилась Татьяна Абрамовна. Лицо ее покраснело, волосы от беготни разлохматились. - Учти, слова эти тебе даром не пройдут. Не до тебя сейчас.

Она сбросила со стульев костыли и велела девочкам, которые были рядом с ней, садиться. Но те устроились поодаль. Ничего хорошего от Котьки они не ожидали, тем более он состроил свирепую гримасу и сжал кулаки.

Игорь нашел глазами новенькую и не мог оторваться от ее пушистых, как бы невесомых волос. Девчонка почувствовала на себе взгляд, оглянулась и нахмурила брови.

Татьяна Абрамовна наконец-то всех рассадила и побежала вниз узнать - приехал ли лектор.

В вестибюле без нее снова поселилась неразбериха. Котька и Сеня затеяли фехтование на костылях. Малышня бегала вперегонки и визжала. Кто-то гремел стульями, кто-то пускал по залу бумажных голубков.

Не заметили, как в зал вернулась воспитательница. Она вела лектора, невысокого мужчину. Лысого, но не очень старого, Он шел, чуть переваливаясь с ноги на ногу, и нес огромную папку. Пока он усаживался за стол со своей папкой, Татьяна Абрамовна шикала на расшалившуюся ребятню, заставляя их сесть на места… Оглядев всех, она торжественно произнесла:

- Сейчас ребята, перед вами выступит историк и краевед Сергей Сергеевич Козюкин.

Малышня снова оживилась. Некоторые засмеялись, повторяя фамилию на разные лады, уж очень она показалась забавной. Татьяна Абрамовна покраснела и гневно шлепнула ладонью по столу.

- Да не сердитесь, - добродушно улыбнулся мужчина, - фамилия-то моя и впрямь смешная, но суть не в этом… Смех это дело хорошее, но главное, чтобы весело было всем. А то бывает, кто-то смеется, а кто-то в обиде. Ведь вам, ребята, никому, верно, не понравится, если из его фамилии дразнилку сделают?

- Не-ет! - дружно выдохнул зал.

- Ну, вот и хорошо, что вы меня поняли, - снова улыбнулся он.

Краевед открыл свою папку и стал перекладывать на стол большие листы с картинками:

- Я хочу немного рассказать вам про город Владимир, где мы с вами находимся. Знаете ли вы, что много веков назад он был столицей Руси, а Москва была меньше его в десять раз.

Восхищенно и удивленно зашептались ребята по рядам.

- Посмотрите, какой был Владимир… - краевед стал показывать листы и по каждому подробно рассказывать интересные истории.

Игорь знал по учебникам о древнем Владимире, но многого из того, что говорил краевед, не ведал и потому слушал с упоением. Но особенно его восхитила легенда о воине Светозаре. Он бесстрашно стоял на страже родного города на своем красивом белом коне. И конь не просто носил на себе всадника, но и бил копытами злых врагов. Дивились те этому коню и как-то увели его у Светозара. Поставили ему условие: что вернут коня, если он обменяет на него или милую невесту, или собственную жизнь. Но невеста была ему очень дорога, и отдавать ее на обиду врагам у него и мыслей таких не было. И жизнь свою отдавать не хотелось. Кто же будет защищать светлый град Владимир? Я же воин, сказал он сам себе, и могу отвоевать у врагов своего любимого коня. Взял он свой меч и пошел. Много ран получил он в этой тяжелой битве, но и врагам было не в радость. Конь слышал призывный голос хозяина. Разорвал он свои путы, затоптал охранителей. И встретились они на поле боя. Обнял Светозар своего товарища, верного и преданного, но просвистела вражья стрела и пронзила насквозь грудь Светозара и шею коня…

Но не растаяли они в вечности. Каждую вечернюю и утреннюю зарю обходили они дозором с этого дня валы и стены владимирские. И боялись их враги пуще того, когда были они живыми и здоровыми.

 

© Алексей Варгин