Владимир Герасимов

Рассказы

 

ВСАДНИКИ

(продолжение)

В палате Игоря ждало письмо:

"Милый Игорь! Это опять я. Понимаешь, у меня сегодня прекрасное настроение. Иду с работы, а листья под ногами: хруст-хруст. Хочется взять и написать стихотворение. Но увы, чего не дано, того не дано. А сейчас прекрасное время года - начало осени. Если уж солнечные дни, то тихие, задумчивые. Летает паутинка, легкая, невесомая. Галдят грачи на деревьях. Вдруг надвигается черным облаком птичья стая. Летит-летит и, кажется, конца ей нет. Легкий ветерок от нее и шум невообразимый. Потом исчезает за домами. И снова тихо-тихо. Зачем я тебе все это пишу? Просто хочется, чтобы ты представил. Все-таки из больничного окна трудно все увидеть".

Игорь прочитал это коротенькое письмецо, положил на коленку и погладил его ладонью. На душе было светло. А из палаты солнце уходит за угол бокового корпуса. Яркая солнечная полоса на стене постепенно поблекла. Белые стены становятся серыми. Неожиданно из приоткрывшейся двери выпрыгнул лучик, проскакал по потолку и пропал. Это вошел Сеня и закрыл дверь. Увидев в руках Игоря конверт, Сеня спросил:

- Опять письмо от незнакомки?

Игорь кивнул.

- А как ты думаешь, кто это пишет?

Сеня повертел письмо в руках:

- Ну кто… девчонка, конечно же.

- Она тут пишет, что ходит на работу.

- Можно, что хочешь написать. Это она, чтобы ты не догадался.

- Зачем ей нужна такая тайна?

- А я вот люблю тайны, с ними жить интереснее.

Из коридора в неприкрытую дверь влетела огромная муха и с лету стукнулась об оконное стекло. Надрывно жужжа, она металась комочком сверху вниз и не могла понять, что же ей мешает вылететь на улицу.

В дверь заглянула тетя Ганя, нянечка.

- Котька-то где? Там к нему родители…

- Эх ты, я и забыл, что сегодня родительский день! - воскликнул Игорь.

- А ко мне никто не придет… Мама тоже в больнице лежит, - грустно сказал Сеня, - у нее что-то с печенью. А у тебя отец приедет?

- Электричка еще не пришла, наверное, едет.

 

Вагон электрички, переполненный пассажирами. У одного из окон сидит крупный широкоплечий мужчина в кепке, очень похожий на Игоря. Напротив - миловидная женщина со вкусом одетая. На ее губах улыбка, да и вся она, как бы светится изнутри. Но ее голубые глаза немного тревожны. Мужчина наклоняется к ней:

- Лиза, да что ты волнуешься. Игорь у меня парень понятливый, все будет хорошо, и никаких гаечек. Прямо придем в палату оба. Я тебя с ним познакомлю.

- Ну что ты, Костенька, так вот, здравствуйте, я ваша тетя, - напевно окающе произнесла Лиза, - не могу я так. Все-таки он уже большой мальчик. Может быть, я ему не понравлюсь?

- Ты не понравишься? Да ведь ты такая, такая!…  - и он растерянно улыбнулся, не зная, как высказать то, что для него было неоспоримо.

- Это, Костенька, для тебя, а для него я пока никакая.

Он вконец растерялся. Откинулся на спинку сиденья.

 

Воспоминание о первой встрече. Небольшое помещение почты. Константин стоит в очереди с посылочным ящиком в руках. И вот он у окошечка. Перед ним приемщица. Она посмотрела на него… Нигде и никогда он не видел таких лучистых глаз. А голос тихий, как говорок спокойной речки. Он решился спросить:

- Вы местная?

- Да, из под Вязников.

- А я мстерский. А в Вязниках живу, слесарю. Вас в первый раз вижу, хотя давно на почту не заходил.

- Да я всего-то с месяц работаю, - отвечает. - Далеко отсюда жила.

- Где же? Не понравилось в чужих краях? - Он удивился своему нахальству и бесцеремонности.

- Долго рассказывать, - погрустнела она, затем нахмурилась и резко добавила, - да и незачем.

Молча выписала квитанцию. Он долго помнил ее тонкие, почти девичьи пальцы, и на указательном небольшое чернильное пятнышко. С тем он, помнится, и ушел с почты, но из головы не выходили ни чернильное пятно, ни глубокие голубые глаза, ни морщинки у переносья.

 

Снова вагон электрички. За окном проносятся пожелтевшие леса, дома, дороги, столбы… Стук колес и непрерывный гул голосов. Но все это между прочим. Ни Лиза, ни Константин не замечали этого. Она всматривалась в его задумчивое лицо и сама вспоминала…

 

Воспоминание Лизы. Она подходила к его квартире с волнением. Услышала, что за дверью что-то гудит: то ли пылесос, то ли стиральная машина. Нажала на кнопку звонка. Дверь открылась. На пороге он. В фартуке. С распаренных красных рук стекала мыльная пена. А она взволнована. Уголки ее губ подрагивали. Она теребила сумочку:

- Понимаете… вы на почте… вы вчера оставили у нас кошелек с деньгами. Вот я по обратному адресу на посылке и нашла вас. Возьмите, пожалуйста…

Она протянула черное портмоне. Он смотрел на нее округлившимися глазами, как на чудо, о котором он и мечтать не мог. Затем очнулся, засуетился:

- Вы погодите, зайдите.

Она не отказалась. Шла по коридору, осторожно обходя мыльные шлепки. Он провел ее в комнату, посадил на диван, а сам, срывая на ходу фартук, бормотал:

- Мы сейчас чайку… чайку сейчас…

- Да нет, что вы… - приподнялась она на диване. - Я ведь только деньги отдать.

Но он убежал уже на кухню. Она сидела, маленькая, хрупкая, положив руки на сумочку, которая лежала у ней на коленях, кусала губы от волненья. Она никак не могла понять, почему пошла в комнату? Ну, отдала бы в дверях кошелек, и все дела. Но ее потянуло к этому большому, не столь уж и красивому человеку. Широкое скуластое лицо, нос приплюснутый, но вот глаза добрые и почему-то виноватые.

Из-за приоткрытой двери послышалось жужжание электробритвы.

Переживает, вот чудак.

Она осмотрела комнату.  Шифоньер, книжный шкаф, стол, диван-кровать - все обычное, как и во всех квартирах. На стене фотографии. В черной рамке улыбчивая женщина с длинными распущенными волосами, а в светлой - круглая симпатичная мордашка девятилетнего мальчугана. "Наверное, сын" - подумала она. И тут ее с еще большей остротой пронзила мысль: "А для чего я, собственно, здесь сижу?" Она быстро поднялась и шагнула, было, к выходу, но снова вбежал он, на ходу застегивая верхнюю пуговку шелковой полосатой рубашки. Выбрит наспех.

- Чай-то поспел уже! - сообщил он таким тоном, будто после этого уйти никак нельзя.

И она осталась, ей очень не хотелось делать ему больно. Вместе они собрали на стол чай… Через некоторое время он сам обратил ее внимание на портреты:

- Покойная жена. А это вот сын Игорь. Он сейчас в больнице.

- Заболел? - поинтересовалась она.

Он немного помедлил, взволнованно потер щеку и ответил, глядя ей в глаза:

- Игорь не ходит. В тот год, когда он родился, в городе была эпидемия полиомиелита. Вот он и…

Она неотрывно смотрела на него, встрепанного и взбудораженного, ей захотелось взять его руку и погладить. Но смогла лишь сочувственно обронить:

- Как же вы один?

- Да так, как-то привык. Но когда жена умерла при родах (мы хотели еще одного ребенка), было страшно и тоскливо. Вспоминается все, как в тумане: бутылки, бутылки, пьяные дружки… И вот однажды потянул сын за рукав пиджака, и увидел я его заплаканные глаза. Прогнал к черту дружков. Стал жить для Игоря. С работы домой спешил. Игрушки и конфеты покупал. Возил сына по санаториям. И до сих пор мы с ним верим, что он поправится, хотя ему уже пятнадцать лет.

Она грела ладони о чашечку и улыбалась ему:

- А вы очень добрый человек. Люблю таких людей. Мне в жизни не везло на таких. Отец пил, дома скандалы устраивал. Рано замуж вышла, больше для того, чтобы жизнь переменить. Да попала из огня в полымя. Муж к любому столбу ревновал. Расстались мы.

 

Вагон электрички. Лиза положила руку на колено Константину:

- Как мы скажем Игорю о нашем решении?

- Мне тебе было легче предложить руку и сердце.

- Знаешь, Костя, я тебя подожду на улице, пока ты сходишь к сыну. Так будет лучше.

 

Санаторная палата. Здесь Игорь и Сеня. Из двери появляется Котька:

- Кукуете, пацаны! Смотрите, кого я нашел во дворе.

Он засунул руку за пазуху, вытащил растрепанного котенка и посадил на широкий подоконник. Котенок мяукнул, встряхнулся и сладко зевнул. Это было так забавно, что мальчишки улыбнулись. Усатое существо было не таким уж маленьким. Его дымчатая шерсть отдавала в рыжину, лапки беленькие, около носа, как родинка, черное пятнышко. Он сидел перед ребятами и поочередно переводил взгляд то на одного, то на другого. Ознакомившись с ними и, намереваясь спрыгнуть на пол, он вдруг вздрогнул и застыл. Это притихшая где-то муха снова начала свою пляску сверху вниз и снизу вверх. Котенок просто потерял голову. Его глаза сверкали охотничьим задором, усы топорщились. Он встал на задние лапы, а передними быстро-быстро перебирал по стеклу и злился, что лапы скользят.

Когда муха металась внизу, котенок сновал за ней взад и вперед по подоконнику, делал невероятные прыжки, складывая вместе лапы. Несколько раз он соскальзывал на пол, а потом снова начинал ловлю. Мальчишки смеялись. Наконец котенок изловчился и поймал муху. Долго она жужжала у него в лапах, а он старался ухватить ее зубами.

- Весело живете!

Игорь услышал знакомый голос. В дверях стоял отец в накинутом на плечах халате и со свертками в руках.

- Ишь, какой игрун у вас поселился!

Отец вытер ладонью лоб, придвинул стул к кровати Игоря и устало развалился на нем:

- Ну, братцы мои, умаялся я в этих очередях. Не успел дома закупить, вот и пришлось попариться.

- На электричку-то, наверное, еле-еле успел?

- Не без этого… - смутился отец. Он навалил свертки горой на тумбочке:

- Разберешься потом со всем этим добром.

Котенок, который сидел на коленях у Котьки, отчаянно мяукнул и стал рваться к сверткам.

- Вон, какой шустряк, учуял вкусненькое.

Отец отрезал кусочек колбаски и протянул котенку. Тот схватил ее, спрыгнул на пол и заурчал. Даже шерсть у него приподнялась.

- Голодный, бродяга!

Отец хотел вытащить что-то из другого свертка, но тут в палату вошла тетя Ганя:

- Петров Костя, сколько тебя искать-то? К тебе родители. Увидев котенка, она всплеснула руками:

- Это еще что за светопреставление?

Котька схватил котенка, снова засунул за пазуху и загрохотал костылями по коридору. За ним ушел и Сеня с тетей Ганей. Отец подробно рассказывал, по какой причине опоздал и даже о том, с кем ехал. Смешно передразнивал спутника - грузина. Потом пустился в подробности своих приключений в очередях. Но по отцовскому лицу Игорь видел, есть что-то такое, о чем отец хочет сказать, но не решается и, чтобы заполнить время, вспоминает все дорожные мелочи.

- Что-то случилось? - пытливо посмотрел на него Игорь. Брови у отца дрогнули. Он медленно провел ладонью по подбородку, затем неожиданно выдохнул:

- У тебя скоро будет мама.

Вот так, и никаких гаечек. До Игоря еле дошел смысл сказанного отцом - он хочет жениться. Он не знал, что ответить отцу. И у него вырвалось то, что переполняло все его существо:

- А как же я?

Для отца этот вопрос был неожиданным и странным. Он даже рассердился:

- Что значит, как же ты? Так же, как и всегда. Мы будем жить втроем. Чем больше компания, тем веселее, ведь, правда же? - попытался пошутить он.

Но Игорь сидел, наклонив голову, и молчал. Все в нем, и упрямо прикушенные губы, и сдвинутые брови, и непокорные, неприглаженные волосы - все как будто протестовало.

А отца угнетал и сумрак палаты, и непонимание сына. Не думал он, что будет так трудно. От этого нервного напряжения он даже взмок… Тяжело вздохнул, вытер ладонью пот со лба и засобирался домой, чувствуя, что ничего определенного сейчас не добьется. Встал, поцеловал сына в макушку:

- Уж не обижайся, Игорек. Подумай. Ты уже взрослый парень, попробуй понять меня, - от волнения у него перехватило горло и чуть изменившимся с хрипотцой голосом, он добавил:

- Все будет хорошо!

Ничего не ответил Игорь отцу, кроме еле внятного "Пока".

 

Сеня зашел в палату грустный и начал собирать свои вещи. Он подошел к Игорю и подал на прощание руку.

- Тебя что, выписывают? - удивленно спросил Игорь.

- Петр Миронович сказал мне, что моя мама дома, сильно болеет, и мне надо быть там.

- А у меня вон отец жениться хочет, заявил сегодня. Если бы я дома был… - Игорь насупился. - Ведь так хорошо вдвоем жили. Чего ему еще надо?

- А мама у тебя где?

- Умерла давно, когда я был маленьким. Но я ее помню и никогда не забуду… И пусть отец мне других мам не подсовывает!

 

Сеня, как мог, быстро шел по узенькому тротуару, который круто загораживал угол. Оставалось пройти под каменным сводом во внутренний двор. С детства знакомый дворик - большая асфальтовая площадка. Со всех стен смотрят окна. Во дворе все время сыро и неуютно. Открытая парадная дверь, гулкая лестница - и он дома. Обитая черной клеенкой дверь в квартиру, темный коридор - все это знакомое и давно обжитое. Сеня тихо прошмыгнул по коридору так, чтобы не заметила соседка. Но та была занята делом. Из-за ее приоткрытой двери слышался стук швейной машинки. Дверь в их комнату была незапертой. Мать лежала на кровати, спала. На фоне белого пододеяльника и подушки материнское лицо было неестественно желтым. Эта желтизна страшила. Сеня не видел мать давно.

Он присел на краешек стула у кровати, на котором поблескивали какие-то пузыречки, стакан с водой. Если она сейчас проснется и увидит его, то обязательно заплачет. Сколько себя помнил Сеня, для того, чтобы успокоиться, мать все время выплакивалась, а после оправдывалась:

- Уж ты, Сенечка, не серчай! Что со мной такой поделать?

Плакала из-за того, что Сеню мальчишки дразнили из-за хромоты и оттого, что учителя жаловались на его плохую учебу. Но больше из-за ссор с соседкой. У нее было старинное имя Евлампия. Ходила она, переваливаясь, как утка, и почему-то возненавидела Сеню. Она наговаривала на него, называла бандитом.

Сеня заерзал на стуле, случайно задел какой-то пузырек. Тот полетел на пол, разбился, и сразу ударило резким больничным запахом. Но мать не проснулась, а Сеня не в силах больше выносить этот запах, выбежал на улицу. Снова коридор, лестница, двор… Старухи на лавочке, закутавшись в теплые платки, с жгучим ожиданием смотрели на мальчика, который взволнованный выскочил из подъезда. Они будто ждали от него новости. Он краем уха услышал тихий шепот одной:

- Наверное, кончилась, сердешная.

И хотя он знал, что это не так, но вдруг чего-то испугался. Побежал обратно в дом.

В комнате соседки было тихо. Ее голос он услышал, когда подходил к двери. Соседка что-то громко говорила. Он подошел ближе:

- Нельзя Сеньку-то одного оставлять, коли что. Его все равно в детдом отправят. Ты комнату мне отпиши, поминать тебя буду всю жизнь… Сейчас Сенька-то в санатории, так отдыхаю, а то спасу нет.

В ответ послышался дрожащий от слез голос матери:

- Не знаю, что и делать, Тихоновна, ведь сама  в последнее время все время по больницам… Да вроде добрый он, жалостливый.

- Да-да, пожалеет волк кобылу, оставит хвост да гриву, - захохотала соседка своим булькающим смехом. - Я тебе помогу похлопотать, чтобы Сеньку-то в детдом… Тебе ведь недолго жить осталось, а он меня озорует!

Сеня услышал, как снова зарыдала мать:

- Да что он, преступник, какой что ли?

Сердце перехватило и он, не помня себя, рванул дверь, подскочил к соседке и закричал, вкладывая в крик все зло и обиду:

- Слушай, ты, жирная тумба, проваливай отсюда!

Соседка икнула от неожиданности и засеменила из комнаты, приговаривая на ходу:

- Люди добрые, спасите! Убивают!

В двери задержалась и выкрикнула, выкатя глаза:

- Я и говорила - бандит! Сама добьюсь, чтобы в детдом запрятали! Житья нет! - и она с грохотом стукнула дверью.

- Сенечка, это ты сынок…? - прошептала мать, привстав на локте.

Сеня, глотая слезы, подскочил к кровати и, уткнувшись в одеяло возле материной руки, еле выговаривал, дрожа:

- Не умирай, мамочка! Не умирай, пожалуйста!

Она ему слабо ответила:

- Не плачь, сынок… С Евлампией не ругайся…

- Мама, а зачем она врет. Что я ей сделал? Я больше не буду, только ты не умирай!

Он почувствовал на затылке материну руку.

- Вроде в больнице полегчало, вот и попросилась домой. А оно рановато, пожалуй… - рука ее дрогнула. - Сенечка, ты вызови "Скорую", сделают укол, может, будет мне получше…

 

За носилками с матерью захлопнулись дверцы белой машины.

Сеня стоял посреди улицы и не знал, что делать. Пожилой врач перед отъездом положил на плечо руку и сказал:

- Постараемся вылечить твою мать… - а голос у него был тихий и усталый.

Сеня пошел в ту сторону, куда умчалась "Скорая". Шел медленно и бесцельно. Думал успокоиться. Вдруг его окликнули. Он стоял в сквере на набережной. Оглянувшись, увидел поднимающегося со скамейки Петра Мироновича, санаторного врача:

- Надо же какая встреча. Я вот сижу, отдыхаю.

Сеня сел рядом, склонил голову, будто рассматривая что-то на асфальте. Петр Миронович почувствовал, что парню тошно:

- Дома-то был?

- Да.

- Мать видел?

- Ее снова в больницу увезли.

- С кем же ты будешь?

- Не знаю, - Сеня вздохнул и пожал плечами.

- Пойдем ко мне в гости.

- Он также покорно встал, как и сел.

 

Сеня поднял голову от подушки. В комнате светло. Через шторы на окнах проникал полусвет. Маленькая стрелка на ходиках зашла на цифру 9. Быстро одевшись, Сеня на цыпочках подобрался в выходной двери, но она оказалась запертой. Он растерялся. Сел на маленькую табуреточку под вешалкой и стал ждать. И тут раздался телефонный звонок. Сеня вздрогнул, он до этого не замечал аппарата. В два прыжка подскочил к тумбочке и осторожно взял трубку. Совсем близко услышал голос Петра Мироновича:

- Ох, дружище, забегался, совсем о тебе позабыл. Ты утром сладко спал, что жалко будить было. Испереживался  взаперти, наверное. Пожуй в кухне что-нибудь и поезжай сюда в стационар. Тебя друзья заждались. Ключ, когда пойдешь, под дверь подсунь.

Сеня положил трубку, полистал телефонный справочник. Нашел номер горбольницы и набрал его. После гудков и щелчка раздался равнодушный женский голос: "Больница". Сбиваясь, Сеня выговорил:

- Пожалуйста… состояние здоровья Лавровой?

- Минуточку подождите, - отозвался голос в трубке.

Через некоторое время трубка произнесла, как бы виновато:

- Больная Лаврова умерла.

Сердце помчалось в каком-то бешеном темпе в такт коротким гудкам в трубке. Он снова, глотая слезы, набрал тот же номер и услышал опять короткие гудки, которые будто вбивали ему в голову страшные три слова: "Больная Лаврова умерла". Сеня прижал трубку к рычагам телефона, думая, что гудки прекратятся, но в голове стучало: "Больная Лаврова умерла! Больная… умерла! … умерла".

Он не помнил, как оказался в больнице у окошечка регистратуры. Регистраторша, молодая девушка, подняла на Сеню глаза:

- Что с тобой?

Он тихо промолвил:

- Больная Лаврова… - и споткнулся на страшном слове, глядя на регистраторшу глазами, полными надежды.

Она опустила глаза, помолчала, прикусив губы, шевеля свои бумажки, и выдохнула:

- Твоя мать уже в морге.

 

Гроб в комнате. Серое лицо, напоминающее материнские черты. Когда он пристально смотрел на грудь, покрытую белым, то казалось, что она вот-вот начнет вздыматься. Сейчас мать глубоко вздохнет, откроет глаза и попросит пить. В комнате толпились люди. Рядом с невысокой женщиной стоял малыш. Он закапризничал. Женщина таинственным голосом пригрозила:

- Отдам вот тебя покойнице - будешь знать.

Малыш замолчал, испуганно прижался к женщине.

Когда Сеня шел за гробом по улице, им овладело оцепенение. Он видел, как на кладбище заколачивали гроб, как вырос холмик, как разбрелись люди. Он же все стоял над этим холмиком. Перед глазами колыхалась под ветром черная лента венка, на которой белыми буквами было написано: "Дорогой матери…"

Его тронули за плечо. Соседка Евлампия, облив жалостливым взглядом, сказала:

- Голоден, небось? Пойдем-ка в столовую на поминальный обед.

Сеня отвернулся от ее руки и пошел прочь, слыша за спиной шипение.

Сене казалось, что их маленький город стал огромным холодным и неуютным. Веселые яркие дома поблекли. Он шел, припадая на больную ногу, и видел только серый асфальт и лужи на нем. Их двор был мрачнее обычного. Сеня остановился под аркой, прижался щекой к холодной стене и так стоял, словно пристыл всем телом к большому дому-скале.

Дома он включил все лампочки, какие были, и ходил из комнаты в комнату. А на глаза попадались то незаконченное материно вязание на тумбочке, то ее пальто на вешалке, то шлепанцы. Листал альбом с фотографиями…

 

Палата. Все ее обитатели на месте. Игорь сидит у своего окна. Котьке вчера сделали операцию на ноге. Он лежит с открытым гипсом, спит после очередного укола. Сеня тоже лежит целый день, не вставая и ни с кем не разговаривая. Игорь несколько раз подступался к нему, но все безрезультатно. Петр Миронович шепнул Игорю, что у Сени горе - мать умерла, и пока его не надо тревожить.

В палату вошел отец Игоря.

- Ну, как ты тут? - воскликнул он бодрым голосом и присел на край койки. Первая боль от отцовской женитьбы прошла, просто томит Игоря неизвестность и домой не очень-то хочется.

- Ты не передумал жениться? - вырвалось у Игоря против его воли.

- Нет.

- Ну и пусть! - выкрикнул с обидой Игорь.

Отец обнял Игоря за плечи.

- Послушай, сын, почему ты думаешь, что тебе будет плохо с Лизой. Поверь мне, она такая добрая, заботливая. Она будет любить тебя как сына.

Игорь молчал. Что-то вспомнив, отец потянулся к сумке, вынул оттуда и развернул газетный сверток. Аппетитно запахло капустными пирогами. Они лежали в газете, маленькие поджаристые и попросились в рот. Отец робко промолвил:

- Это Лиза пекла. Она в этом деле волшебница.

Игорь молча отвернулся от пирогов.

В это время в палату вошла тетя Ганя:

- О, да у тебя гости! А я еще и письмецо несу.

Не дойдя до Игоря,  она передала письмо отцу и вышла. Тот мельком взглянул на конверт и с нескрываемой радостью и удивлением развел руками:

- Как, разве вы переписываетесь? Лиза мне ничего не говорила.

Пришла очередь удивляться Игорю. На конверте почерк таинственной незнакомки. Сердце у него упало. Игорь все понял. Сердце у него упало.

- Что же она подлизывается?! - зло закричал он. - Не нужны мне письма и пироги!

Он разорвал нераспечатанное письмо надвое и бросил на пол.

- Езжай…! Женись, если уж так хочешь! Я мешать не буду!

Игорь лег лицом на подушку. Он еле сдерживался, чтобы не заплакать. Когда через некоторое время он поднял голову, отца уже не было.

- Ты псих что ли? Вот разорался, - раздался насмешливый Котькин голос.

- А твое какое дело? Много ты понимаешь!

- Мой бы папаша, если бы я на него так орал, проехался бы по мне кулаком. У него бы не заржавело.

В палату вошла встревоженная тетя Ганя:

- Что у вас случилось? Крик да гам…

- Да это вот он, - указал на Игоря Котька. - У него папаша жениться хочет, а ему не нравится.

- А ты ладно! - шикнула на Котьку тетя Галя и присела к Игорю на койку.

- Не расстраивайся, Игорек, - затем участливо спросила: - Что, разве плохая женщина?

- Не знаю.

- Ну а коль не знаешь, что ж заранее караул кричишь.

- А зачем он женится? - обидчиво поджал губы Игорь. - Мне же с ним так хорошо было…

- Ну, сыночек мой, - погладила тетя Ганя Игоря по плечу, до конца тебе этого не понять. Тебе хорошо, а надо, чтобы и ему было уютно и счастливо.

- А разве ему со мной плохо?

- Ты это одно, ты еще маленький, а он взрослый человек.

- Никакой я не маленький…

- Значит, маленький, если не можешь понять и только о себе думаешь. Ведь он, поди, и стирает сам, и готовит, и тебя обихаживает. Нет, без женских рук в семье никак нельзя.

Она увидела на полу разорванное письмо:

- Вот как ты рассердился.

Подняла и положила Игорю на подушку. Но он читать письмо не захотел и забросил его в тумбочку.

 

Игорь проснулся среди ночи от чьих-то еле сдерживаемых всхлипов. Мерцал свет фонаря за окном. В оконное стекло постукивал ветками тополек. Игорь прислушался. Всхлипы повторились.

- Котька, ты?

Всхлипы прекратились, и он услышал Сенин голос:

- Не спишь, я к тебе сейчас приду.

Послышалось шлепанье босых ног, и к Игорю под одеяло забрался Сеня. Он щелкнул включателем фонарика и осветил фотографию миловидной женщины:

- Это моя мама…

Они долго лежали молча. За окном все сильнее бушевал ветер. Глухо залаял пес Атаман, видимо, ветер не давал ему спать.

- А у меня отец все-таки женится, - пожаловался Игорь.

- Хорошо.

- Чего же хорошего?

- Ну как же, у тебя будет мама… - вздохнул Сеня.

- А ты знаешь, она какая? Ведь это она писала анонимки про дождь, про листья, про птиц. Лиза - подлиза.

- А разве плохие письма?

Игорь молчал.

- А моя мама пусть бы делала что хотела, только бы не умирала, - снова вздохнул Сеня.

Игорь попросил у Сени фонарик и, когда он ушел на свою кровать, нащупал в тумбочке обе половинки письма, сложил и, посветив фонариком, прочитал:

"Дорогой сын, Игорь!

Извини, что я тебя так назвала, но все идет к тому, что надо наконец-то перед тобой открыться. Да, я могу стать твоей матерью, если ты, конечно, этого захочешь. Поверь, мне ох как не хочется быть только мачехой. Папа тебе, наверное, рассказал обо мне. Когда я писала первое письмо, не знала, что выйду замуж за твоего папу. Он говорил о тебе с такой любовью, что я тоже тебя полюбила и захотела написать тебе письмо. Оно, может быть, было бы первым и последним, но жизнь повернула по-другому. Потом я захотела, чтобы ты обо мне побольше знал и чтобы нам не встретиться чужими людьми. Я очень хочу, чтобы ты понял все правильно и не обижался на меня. Лиза".

Никак не мог уснуть Игорь. Ветер за окном затих. Было слышно, как за стеклом шелестит листва и цвиркают кузнечики. И вдруг в этой тишине гулко зацокали копыта. В раму постучали. Игорь распахнул створки и выглянул. Около окна стоял и улыбался парень в белой рубахе. Он негромко сказал:

- Собирайся. Кони готовы.

Игорь удивленно подумал, как же так, ведь второй этаж. Но земля была рядом. Игорь спрыгнул с подоконника на асфальт, и ноги его слушались. В ладонь ткнулась теплой мордой лошадь, с белым пятном его детства…

Они долго ехали по пустынным улицам ночного города.

- Узнал ли ты меня, отрок? - промолвил парень.

- Ты Светозар! - ответил Игорь. - Но ведь ты давно умер?

- Нет, люди не умирают.

- Значит моя и Сенина мама живы?

- Истинно говорю, в живых.

- И моя мама знает, что отец хочет жениться?

- Да. Она ведает, что вы будете счастливы.

- А откуда ты знаешь, что мы будем счастливы?

- Знаю.

Под копытами кончился асфальт. Цокот стал глуше. Они спускались к реке. У самой воды остановились. Светозар протянул Игорю руку:

- Мне пора. Меня ожидают на том берегу. Доберешься обратно?

Под копытами всплеснула вода. Плеск все удалялся и удалялся и вскоре совсем стих. Только конь под Светозаром ласково ржал.

- Доберусь, конечно! - крикнул Игорь ему вслед и поскакал к городу.

 

© Алексей Варгин